Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

– Не упадет. Его накрепко зацементировали.

Полицейский снял фуражку и вытер пот с внутренней стороны околыша. Сеня спросил:

– А вы христианин?

– Ну, допустим.

– В церковь ходите?

– Ну, допустим.

– А что еще делаете?

– В прорубь ныряю на Крещение. Вы чего пристали? Говорите по совести – зачем все это? – И он кивнул на столп.

– Я на нем молиться буду.

– Молиться? А на земле нельзя?

– Можно. Но ведь и на столпе можно.

Этим тезисом Сеня на секунду привел офицера в ступор.

– Логично. А еще на одной ноге, – сострил тот, когда «размерз».

– Это как раз предусмотрено! – торжествующе произнес Семен Иванович. Это вы не в бровь, а в глаз!

– Ладно. Делайте что хотите. Только в рамках закона. И не загремите оттуда, иначе меня опять вызовут – смерть подтвердить.

– Не переживайте. Я не загремлю.

* * *

Группа соседок стихийно собралась у ворот Сениного дома, обсуждая происходящее. Решали, как теперь жить с учетом странностей соседа. Одни предлагали вызвать «дурку». Так и сказали. Он, мол, явно «того» и таких в «дурку» надо. Другие предлагали позвонить на телевидение. Только не могли определиться с редакцией. Первое предложение – звонить в «Поле чудес» – отбросили ввиду несерьезности. Сошлись на том, что по НТВ часто происшествия освещают. Туда, мол, надо. Но сторонников «дурки» оказалось столько же, сколько сторонников НТВ, и надо было пойти по соседям и составить списки. Как раз в этот момент к участку подъехал Олин «Хёндай».

Оля выскочила из машины и, наскоро оглядев столб, сказала:

– Сеня, ты меня в могилу сведешь. Это что? Зачем?

– Оленька, участок наш, его весь можно столпами заставить.

– Но зачем?

– Я тебе потом расскажу. Пойдем в дом. Ты нам чайку заваришь, крепкого, черного. Только без сахара. Я пощусь…

* * *

Когда интеллигент приходит в церковь, он не спасаться хочет. Он хочет спасать! Эту мысль, много раз повторенную протоиереем Александром Шмеманом[93], любил повторять в свое время Патриарх Алексий Второй[94]. И у Достоевского[95] есть потешный эпизод про Верховенского старшего. Он перед самой смертью причастился и прочел что-то из Евангелия. Чуть ли не в первый раз в жизни. И что он сказал тут же? Вы не поверите. Он сказал примерно следующее: «Народ мой не знает Евангелия. Я ему его объясню!»

Да что там Верховенский. Тот все-таки был уже старик и по воспитанию дворянин. Тот же Федор Михайлович говорит о русском студенте. Этому если показать карту звездного неба, то он, видящий ее впервые, к вечеру того же дня вернет вам ее… исправленной! Такова уверенность человека, что он может все и чуть ли не с него начинается история.

Видимо, Сеня, как подлинный и потомственный интеллигент, а также человек с русскими порывами в бескрайность, не был вполне чужд этим ложным восторгам. И хотя голова его понимала всю невозможность столпничества, душа поэта лезла вверх вопреки здравому смыслу.

Оле он сказал:

– Реально там стоять я долго не смогу. Но если хотя бы час в сутки… О! Если в России появится еще двадцать три человека, готовых час в сутки стоять с молитвой на столпе, то суммарно у нас получится на Россию один новый Симеон Столпник.

Жена его энтузиазма не разделяла, в чем ее никак не упрекнешь.

– Ты сначала найди еще двадцать три таких дурака. Это, знаешь, нелегко будет. И потом вам надо будет график стояния составлять, старшего выбрать, чтоб процесс контролировал. И вообще вы все – сумасшедшие. Вер нее, пока ты один.

Сеня, шумно прихлебывая, пил чай без сахара. Ольга Павловна устало присела на старую кушетку.

– Сеня, я устала. Сегодня такой день. Я машину коллеге побила. А ты людей пугаешь. На нас будут пальцем показывать.

– А я буду по ночам стоять, чтоб никто не видел.

– Сенечка, – почти умоляющим голосом, – ну зачем ты выпендриваешься? Ты же не такой. Ты умный. И добрый.

– Видишь ли, мир так безумен и так убежден в своей нормальности, что любое событие, выходящее за рамки привычного, клеймит как сумасшествие. Вот написано в Слове, что если хочешь позвать к себе гостей, то не надо звать богатых. Иначе они тебя в ответ к себе позовут, и будет баш на баш, взаимозачет. То есть на Небе уже ничего не получишь. Поэтому зови бедных, хромых, увечных… ну, и так далее. Да хоть таджиков этих, гастарбайтеров, или как они там. И будешь иметь сокровище на Небесах. Так ты только представь себе, что начнется, если кто-то задумает эти слова превратить в дело! Назвал бы себе домой бомжей всяких…

Оля слушает мужа, и на лице её изображается неописуемый ужас.

– Ты что намерился…

– Нет. Даже не думал. Я просто пример привожу.

– Все ясно.

– Что тебе ясно?

– Я, грешным делом, думала, что в тебя Симеон Столпник вселился. А это не он. В тебя сам Бунюэль вселился. Даже не знаю, что хуже. Ну, точно – Бунюэль!

Она крестится.

– Господи. Ты же сейчас сюжет его фильма рассказываешь.

– Какого фильма? Ты что?

– «Виридиана» называется.

И она рассказала мужу в общих чертах то, что снял однажды Бунюэль, и то, что ее только что напугало.

* * *

Вы, конечно, смотрели «Виридиану», и я не стану тратить наше общее время на пересказ сюжета.

Хотя, кто вас знает? Может, вы даже «Мертвые души»[96] не прочли. Человек сильно ошибается, когда думает, что известное ему так же известно и всем остальным. Поэтому я расскажу.

Это сатира на слепые порывы незрелой души. Бунюэля всю жизнь раздражала ханжеская набожность и бесплодные мечтания. И он долго вынашивал, а потом снял историю о молодой девушке по имени Виридиана. Она послушница в монастыре и хочет принять полный постриг. То есть произнести вечные обеты и стать монахиней навсегда. А послушница, если вы не в курсе, это так, еще не монашество, но проверка на прочность. Перед постригом родной дядя приглашает ее погостить у себя, а живет он богато. Девушка соглашается, приезжает, и, надо же такому случиться, дядя совершает самоубийство. Тогда эта без пяти минут монахиня решает сделать много добра, как она его понимает. Решает впустить в дом покойного всяких люмпенов: бездомных, попрошаек и тому подобных. В мечтах у нее, наверное, все выглядело очень хорошо и красиво – любовь к ближнему и тому подобное. Но в жизни происходит полная чушь и безобразие. Бродяги поначалу кое-как сдерживают свои скотские нравы, но потом перестают стесняться и устраивают форменный содом.