Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

– Вам за это Пулитцеровскую[99] могут дать. И тогда с вас жирная премия.

– Наглеешь. Ладно. Свободен пока. Через час – планерка.

* * *

Материал с исповедью подмосковного скрипача-столпника был напечатан. Нельзя сказать, что он произвел какой-то неожиданный эффект на читателей. Наоборот, все было очень предсказуемо. Люди, вчера читавшие что-то другое, сегодня прочитали это, а завтра благополучно забудут и первое, и второе, потому что прочтут нечто третье. Так обилие ежедневной информации, накатывая волна за волной, вытесняет предыдущие впечатления, расчищая место для новых.

Сам Бунюэль свою ненависть к СМИ объяснял таким случаем. Как-то раз все европейские газеты выпустили материал о неудавшемся подрыве собора Сакре-Кёр[100] в Париже. Это была работа одной из террористических ячеек, которыми в семидесятые кишел весь Старый Свет. Террористов поймали и обезвредили. Обещали подробности расследования. И на следующий день Бунюэль купил кучу газет, чтобы узнать подробности: кто, зачем и для чего хотел взорвать этот чудесный храм? Но на следующий день ни одна газета не обмолвилась ни словом об этом событии, поскольку был захвачен пассажирский самолет и все внимание переключилось на эту новость.

Отчасти то же произошло и с Сениным интервью. Почему «отчасти»? Потому что, поедая новости без разбору, человек не может сразу определить, что в них важно, а что второстепенно. Это произойдет потом. Как масло, сколько его в стакане с водой ни помешивай, непременно поднимется вверх, стоит только воде успокоиться, так и знаковые события всплывут в памяти и выйдут из архива. Со временем странный Сеня со своим столпом опять завоюет интерес публики. Но не сейчас. Сейчас его монолог просто прочитали, чтобы, ничего не запомнив, завтра прочесть новые (желательно небольшие) тексты.

* * *

Оля, конечно, прочла, держась за сердце. И Гномик не просто прочел, но устроил даже публичные чтения для коллектива, и флейтисты с контрабасистами с любопытством выслушали «откровения» своего коллеги. Но этим-то хоть стало отдаленно понятно, о чем думал их товарищ, отпуская бороду, крестясь на сцене и молясь перед бумажным образком святой Цецилии у себя в гримерке. Прочие же просто прочли или, начав, недочитали, потому что мир вообще и Москву в частности в те дни все больше волновало распространение нового вируса – COVID-19. Вы и сами помните, что это было за время. Паническое время. Трусливое. Безумное. Рефлексии отдельного человека на тему смысла жизни в такое время кажутся кощунством. В период общего страха всем положено бояться. А тот, кто общей тревоги не разделяет попросту потому, что не замечает ее, или, словно издеваясь, тревожится вопросами метафизическими, выглядит как некий Вальсингам[101], что решился пиршествовать посреди чумы.

Безумные и слепые! Вам бы спросить у бесстрашного человека, в чем причина его бесстрашия? Может, тайной своей, вам открытой, он даст рецепт смелости и вашим трусливым сердцам? Может, и тайны у него нет, а вся суть в том, что на появившуюся угрозу вы смотрите в увеличительную лупу? Может, стоит лишь взглянуть на дело обычным взглядом, как все станет на свои места? Нет. Непохожих положено клевать и в слова их принято не вслушиваться.

* * *

Но что же там такое поведал Сеня однокурснику своего сына? У Честертона есть размышление о том, что бы он такое произнес, если бы ему позволили сказать одну-единственную проповедь. Примените к себе эту идею. Есть ли у вас что-то такое за душой, что бы вам хотелось непременно поведать миру? Если есть, то это был бы аналог Сениного монолога в кухне загородного домика.

* * *

«Я, наверное, буду говорить сбивчиво, потому что не готовился. Но как есть, так есть.

Нас с детства учили брать примеры с людей ярких, сильных, прокладывающих человечеству новые пути. Ученые, путешественники, военачальники, по мысли воспитателей, должны были с детства овладеть детским воображением. И только тогда у страны появится Гагарин, Челюскин… Да кто угодно. Фамилии не так важны.

Героизм воспитывается на примерах. Стойкость, верность долгу – тоже. Мы уже видим, к чему приводит отказ от героической темы. Люди становятся в лучшем случае мелкими потребителями, в худшем – совершенно бессовестными преступниками, предателями. Не обязательно предателями страны. Предателями идеалов, предателями любви. И так далее.

Я это давно чувствовал, но думал, что помочь тут нечем. А потом я узнал про Симеона. Случайно узнал. Конечно, если случайность вообще существует. Вначале я думал, что это вымышленная личность. И если так, то это было бы легче. Никто ведь всерьез не собирается стать спайдерменом. Но оказалось, что Симеон реально существовал. И это было для меня открытием бо́льшим, чем, наверное, для Колумба[102] – открытие Нового Света. Я узнал, что есть, оказывается, другие люди.

Симеон делает то, что хотим сделать мы, но у нас не получается. „Мы“ – это деятели культуры, искусства, быть может, ученые. У нас есть коллективная претензия на то, чтобы сделать мир лучше, а жизнь человека – легче. Так вот, у нас не получается. А у Симеона получилось.

То, что „у нас не получается“, всем известно. Как музыкант скажу: музыка человека лучше не делает. И, насколько я понимаю, не способна сделать. С музыкальной чувствительностью и образованностью могут уживаться какие угодно гадости и низости, и музыка их выгнать не в силах. Я могу привести много примеров, и из истории, и из жизни. Но тогда это будет очень длинный рассказ.

То, что я знаю про музыкальный мир, касается в общем всего мира искусств. „Ты хочешь женской любви, боишься смерти и ищешь людской славы, а больше ничего“, – говорил Августин[103], явившийся во время чумы Петрарке. Вот и у нас всех – страх смерти, жажда славы и власть похоти. А больше ничего.

И еще: мы как бы стоим на чужом месте и называемся чужим именем. Вы заметили, что у людей искусства есть привычка называть места своих упражнений храмом? Храм искусства, храм науки, храм красоты! Так постоянно говорят. И при этом всем хорошо известно – нам-то точно, – что творится за кулисами этих „храмов“ и чем полна наша повседневная жизнь. Эта ложь нас съедает. Ее все чувствуют, только не знают, что с ней делать. Со временем руки человека опускаются, и он просто живет. Уже не дерзает и никуда не стремится, а просто живет и носит маску „служения музам“. Дескать, он причастен к „духовной сфере“. Это ужасное состояние. Это ложь. А ложь –