Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

были похожи, скорее, на космонавтов или на офицеров войск химзащиты, одетых в белое ОЗК. Они валились с ног от обилия пациентов и привыкали к тому, что перепуганные люди относятся к ним как к ангелам-хранителям. Рекламные баннеры напоминали жителям городов, что эти лекари – герои, поскольку бьются на первом рубеже с невидимым врагом. Так оно и было, и, по сути, в наше подчеркнуто негероическое время появился хотя бы один коллективный герой – Доктор. Пока только он один, но это одиночество будет ненадолго.

* * *

Олю тоже зацепило. По симптомам это был обычный сезонный грипп. Поэтому не смотрящие телевизор Юрловы находились в полном спокойствии. Ну, потечет из носа, ну, потемпературит человек пару дней. Чай с малиной, мед, теплая постель и иммунитет одолеют эту периодическую неприятность, и все.

Бывало, что в теплые месяцы Сеня сидел в загородном доме чаще, а жена ездила на работу. Теперь, наоборот, Сеня ездил на концерты и репетиции, а жена больше оставалась дома. Загородный дом во время пандемии стал чем-то бо́льшим, чем просто жилье. Это был способ избежать городского многолюдства, где так удобно размножаться любой заразе. Даже те, кто не обладал жильем на природе, теперь были готовы платить деньги, чтобы арендовать его. Свежий загородный воздух – разве не он влечет людей подальше от городских площадей во времена эпидемий? Разве не об этом писал Боккаччо, когда на определенное количество дней помещал молодых героев «Декамерона»[108] в загородную виллу, где они, спасаясь от чумы, развлекались пересказом фривольных историй?

В общем, Сеня и Оля были в выигрыше и просто-напросто закрыли свою квартиру на Новом Арбате на все ключи, включили сигнализацию и совсем перебрались в загородный дом до тех пор, пока медицина, как святой Георгий на гербе Москвы, не растопчет наглую змеюку под именем COVID и не проткнет ей пасть копьем новейших медикаментов.

* * *

У всех есть дни в жизни, рассказывая о которых, лучше всего начать со слов «в тот день». Обычно это те самые вторжения неизвестного в нашу повседневность, к которым невозможно приготовиться и которые делят течение жизни на этапы «до» и «после».

В тот день Сеня был на концерте в Зале имени Чайковского. Он был в хорошем настроении и даже, проходя мимо Чайковского, которого в свое время посадила на стул с раздвинутыми в порыве творчества руками Мухина[109], отвесил композитору вежливый поклон. Все-таки они будут играть в зале его имени и его же музыку. Не беда, что слушатели сидят в зале с масками на лицах и можно подумать, что их привели всех вместе из соседней инфекционной больницы. Не беда, что каждое второе кресло пустует в целях соблюдения «социальной дистанции». Все равно музыка звучит, и Гномик перед выступлением не забывает напомнить, что «наши коллеги играли 7-ю симфонию Шостаковича[110] в 42-м году в блокадном Ленинграде, едва держась на ногах от голода». Мол, нам грех жаловаться. Да никто и не жаловался. Концерт был отыгран на пять с плюсом. Сеня играл прекрасно. Уже потом, на аплодисментах и криках «Браво!» люди стали подниматься на сцену с цветами, и большинство их шло именно к нему. Странная слава стала потихоньку сопутствовать Семену Ивановичу, и он даже перестал удивляться, когда его (хотя и нечасто) просили разрешить с ним сфотографироваться.

После концерта Сеню, с большой охапкой букетов, попросил зайти к себе дирижер. Сеня вошел в кабинет и застыл посреди комнаты.

– Садись. Чего ты как засватанный.

Сеня положил цветы на стул и присел на другой, стоящий рядом.

– Ты сегодня как-то нервно играл. Хорошо, но нервно. Отчего? – спросил дирижер.

– А ты помнишь, как Юдина однажды ответила на вопрос «Почему у нее такие странные темпы»?

– Нет, не помню.

– Она ответила: «Потому что война».

– А-а, я понял. Ты на события в обществе реагируешь. Хорошо.

Дирижер достал откуда-то из-под стола бутылку виски и два стакана old fashion. Быстро налил в стаканы на толщину пальца напиток и бодрым голосом предложил выпить. Сеня выпивать не очень хотел:

– Я не очень. Не того… Я хотел быстрее домой. Мне еще далеко ехать.

– Да ладно. Мы быстро.

Дирижер скользнул взглядом по стене и, остановившись на портрете Баха, сказал:

– Давай – за Баха.

Они выпили.

– Тут видишь, какое дело, Семен Иванович. Некоторые сознательные граждане и одновременно – любите ли музыки приходят специально на тебя. То есть тебя по слушать и на тебя посмотреть. Ты у нас теперь немножко знаменитость, или местная достопримечательность, если выразиться скромнее. А тут ковид распроклятый. По кассовым сборам сильно ударил. И я, грешным делом, поду мал вот что…

Он повел опять взглядом по стенам и остановился на портрете Рахманинова[111].

– Давай, за Сергея Васильевича.

Они выпили по второй.

– У меня одно юное дарование на примете. Композитор. Не Иоганн Себастьян, конечно. Но это пока. Он тоже про тебя знает. И интервью твое прочел. Даже, говорит, несколько раз с карандашом. Так вот, этот «пока не-Бах» вдохновился твоим столпником и написал одну вещицу. «Симеон Столпник» называется. Я смотрел партитуру, наигрывал. Ничего, знаешь ли. Так вот. Не сыграть ли ее тебе? Народу было бы, как в лучшие годы. Даже есть приватные места для очень взыскательной публики. Хороший зальчик, без масок и с гонораром. Подумай.

Дирижер опять повел взглядом по стенам и разлил по третьей.

– Давай, что ли, за Паганини.

Сеня взял стакан, но не выпил. Сцена с дьяволом почему-то возникла в его голове. Та, где тот под видом девицы со спины тянется к нему языком, чтобы то ли лизнуть его за ухом, то ли поцеловать. «Смотри, какой у меня язычок».

Дирижер же был уверен в гениальности своей задумки, а также в том, что наживка проглочена, что клиент размышляет о деталях проекта, а в принципе уже согласен. И почему бы нет? Вроде все правильно и всем будет хорошо. Для усиления эффекта он даже выпалил то, чего заранее не планировал. И это стало ошибкой. Он сказал:

– Хочешь, мы тебе столб на сцене соорудим. Все как ты любишь.

На этих словах Семен Иванович с силой поставил old fashion на стол, так, что виски плеснулся через край. Следующие слова он произнес с таким видом, которого дирижер от него не ожидал.

– Ты что – сдурел? Ты за кого меня принимаешь? Ты что, меня первый день знаешь? Я тебе что, клоун что ли?

– Да подожди. Не кипятись.