Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

Мать молча прижалась к нему слева и умудрилась его приподнять. Когда отец встал, она хотела отвести его домой, но он отпихнул ее и похромал в другую сторону.

Ветер и дождь продолжали бесноваться, и он дрожал всем телом, словно жалкая птичка, застигнутая бурей. Соседи тоже повыскакивали из своих домов. Все звали его и умоляли вернуться обратно. Но он упрямо шел вперед, словно ничего не слышал.

Когда он добрался до конца стены, новый порыв ветра налетел на него из-за угла, и он опять упал.

Соседи хотели помочь ему подняться, но он отталкивал их. Отец старался сам встать на ноги, но это было невозможно. И он остался лежать на земле, судорожно отталкиваясь от земли руками и ногами, как большая ящерица.

Когда он совсем выбился из сил, соседи довели его до дома. Впрочем, пробыл он там недолго. В четыре часа он взял костыль и вновь направился к двери.

В тот день он повторил попытку три раза.

Наутро тайфун еще бушевал. Отец отказался вставать с кровати и все время молчал. Вид у него был несчастный и разочарованный.

Он не издал ни звука, но я будто услышал, как внутри него что-то сломалось. Воздух в комнате был пропитан отчаянием и обреченностью – я даже чувствовал на языке ее горько-соленый, как у морской воды, привкус.

Отец лежал в кровати, словно он в ней родился и в ней же умрет.

Прошло несколько дней, прежде чем он заговорил. «Отвезешь меня на море?» – попросил отец.

В тот же день мы бережно усадили его на мотоцикл и привязали ко мне куском веревки.

Осенью воздух искристый, как снег, и прозрачный, как соль. От этого море кажется еще прекраснее. Я медленно ехал по набережной. Дети жарили на углях батат, подростки, осушив бутылки, разбивали их об стену, рыбаки направлялись к морю с корзинами и мотыгами в руках.

Отец все время молчал. Я мучительно пытался завязать разговор. «Говорят, ваша банда была самой крутой в этих местах? – спросил я. – Кто это машет нам с лодки рукой? Твой старый знакомый? Он тоже был в вашей банде?»

Отец сидел тихо, как растение в горшке. Он молчал, словно его там вообще не было. Когда мы вернулись домой, он наконец открыл рот. «Ну вот, теперь я готов», – произнес он.

Я понял: он имел в виду, что готов умереть.

Болезнь стала для него страшным ударом. Она победила отца. Теперь он был словно военнопленный в ожидании казни. Он сдался на волю судьбе.

В то же время смирение даровало ему покой.

Он перестал притворяться сильным. Теперь отец мог заплакать – просто из-за того, что левая рука ему не подчинялась. Он больше не собирался соблюдать правила и следовать расписанию. Вместо этого он каждое утро выходил к воротам и сидел там день напролет, задирая прохожих. Когда к нему подбегали соседские собаки, он злобно бил их палкой. Детей, носящихся по переулку и путающихся под ногами, он довольно грубо отталкивал костылем. Отец совсем забыл, что он глава семейства. Он капризничал и устраивал истерики – в общем, вел себя как избалованный ребенок.

Вечером, возвращаясь домой из школы, я часто видел у ворот нашего дома толпу стариков, собравшихся вокруг отца и внимавших его фантастическим рассказам о бурном прошлом. Время от времени и отец, и его слушатели украдкой вытирали слезы. Иногда заходили соседи, но не поболтать, а пожаловаться на отца, в очередной раз обидевшего ребенка или собаку.

Он стал совершенно не тем человеком, каким мы его знали. Мы даже перестали называть его отцом и перешли на его старое прозвище – А Юань. Когда родилась моя племянница, ее прозвали Сяо Лицзы, то есть «семечка», – так в нашей провинции Фуцзянь называют милых упитанных деток, – а отца, соответственно, стали величать Да Лицзы, то есть «большая семечка».

Ему это даже понравилось. Он продолжал жаловаться на жизнь соседям и гонять собак.

Смерть к нему не торопилась.

В ожидании ее он привык разговаривать многозначительно и весомо, словно всякий раз произносил последние в своей жизни слова, что-то вроде: «Меня не будет рядом, так что тебе самому придется выбирать себе жену – не торопись, будь осмотрителен». Как-то раз он изрек: «После смерти меня лучше кремировать. Тогда ты сможешь взять с собой мой прах, если куда-то уедешь». Но поразмыслив над сказанным, он поменял мнение: «Впрочем, это не важно. Меня не будет, но семья-то останется».

Сначала я старался не обращать внимания, думая, что он немного рисуется перед лицом болезни и смерти, но его слова глубоко ранили меня, особенно эта фраза: «Меня не будет, но семья-то останется». Однажды я разозлился.

– Не говори так! – раздраженно бросил я.

– Но это же правда.

– Все равно не надо так говорить.

Он промолчал. Но с тех пор, сидя у ворот, жаловался всем проходящим мимо: «Вот сказал сыну, что, когда меня не будет, семья останется, а он почему-то разозлился. А что я сказал не так?»

После этого он оборачивался ко мне – проверить, удалось ли меня взбесить снова?

Вначале я никак не хотел мириться с тем, что отец так изменился, что он так легко отказался от своей отцовской роли и ведет себя как жестокий ребенок. Он безжалостно жалил меня словами о смерти. Однако я был счастлив, что он просто жил. На большее не стоило и надеяться.

И хотя отец готовился умирать, он тем не менее вновь научился радоваться жизни. Он говорил о смерти так, словно смерть – его старинная приятельница, которая, конечно, навестит его, но будет это еще очень нескоро. Порой он и вовсе забывал об ее призрачном визите и выдавал что-нибудь вроде: «Сынок, когда у тебя родится ребенок, привезешь его в нашу деревню?» или «Ты не против, если я сам выберу имя твоему сыну?»

Однажды я не выдержал и решил его поддразнить:

– А я думал, ты помирать собрался.

– И то правда, – неожиданно серьезно подтвердил он, словно очнувшись. – Давно пора.

Он скривил парализованные губы, силясь улыбнуться, и из уголка рта потянулась струйка слюны.

Во время болезни отца я узнал несколько малоизвестных медицинских фактов. Например, зимой, когда холодно, кровеносные сосуды сужаются, и из-за этого пожилые люди быстрее устают, потому что у них и так плохое кровоснабжение. С моим отцом дело обстояло еще хуже: он перенес два инсульта, поэтому сужение сосудов могло привести к тому, что паралич будет развиваться дальше.

Зимой отцу стало тяжелее передвигаться. Порой