Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

Короче говоря, мы, дети лежавших там пациентов, по молчаливому взаимному согласию избегали друг друга.

Существовала еще одна причина, которая только усугубляла положение вещей. Наши родители были тяжело больны, и мы все прекрасно понимали, что творится в душах каждого из нас. Мы знали, насколько невозможно вновь стать беззаботным, громко рассмеяться в ответ на чью-то шутку, просто позволить себе хоть на минуту отвлечься – тебя сразу охватывает чувство вины и боли.

Именно поэтому я даже не пытался заводить в больнице друзей среди сверстников. После того как я пришел к такому решению, всякий раз, когда кто-то из новеньких хотел вторгнуться в мое пространство и сблизиться со мной, я просто молча смотрел на него, пока он не ретировался.

Однако все-таки мне самому требовалось отвлекаться от размышлений обо всем том, что я видел вокруг себя в блоке интенсивной терапии. И для этого было недостаточно забот по уходу за отцом. Задумаешься хоть на секунду, и вновь начинают лезть в голову мрачные мысли – эти безжалостные наемники болезни.

На самом деле забот было много, и на какое-то время мой рассудок все-таки отдыхал. Например, я следил за капельницами отца. Помогал выискивать на его руке место, не испещренное следами уколов. Однажды даже пришлось решать, каким препаратом его будут лечить дальше. Мне предложили выбрать между новым импортным, который стоил довольно дорого, и его китайским, более дешевым аналогом.

– Какой препарат вы предпочтете? – спросил лечащий врач.

– А сколько стоит импортное лекарство?

Он назвал цену, и я надолго задумался.

– У китайского лекарства есть побочки?

– Скорее всего, после приема пищи начнутся болезненные спазмы. У импортного препарата побочных эффектов не зафиксировано.

Я подсчитал, сколько денег у нас осталось и сколько понадобится на лекарство, пока отец будет лежать в больнице.

– Давайте наше, китайское.

А вечером мне пришлось наблюдать, как корчится от боли отец.

Родственники, навещавшие папиного соседа по палате, укоряли меня, что я экономлю на лечении отца, что пожалел денег ему на хорошее лекарство.

В ответ я мог только смеяться.

Вначале я надеялся, что смогу дружить с кем-то из больных. Не с членами их семей, конечно, – те выглядели слишком грустными, слишком обеспокоенными. А вот многие пациенты интенсивной терапии отличались довольно жизнерадостным нравом, даже если это была всего лишь видимость. От них исходило какое-то солнечное сияние. Да, пожалуй, это верное сравнение – ведь, чтобы так светить другим людям, они буквально сжигали себя изнутри.

Особенно меня привлекал один пациент из соседней палаты. Это был поджарый и смуглый человек, родом из Чжанчжоу. Уже довольно немолодой, что давало возможность называть его дядей. Он не покидал свою палату из-за очень больного сердца. Во время разговора ему приходилось часто замолкать, чтобы перевести дыхание, но в остальном он казался вполне здоровым и даже веселым мужчиной, любившим рассказывать смешные истории.

Правда, едоком он был никаким – не хватало сил. Он не справлялся даже с одной пиалой риса. Но с удовольствием рассказывал, как на смотринах, в присутствии своей будущей жены и ее семьи, смог осилить за один присест четыре полные миски дымящегося риса. Как он считал, именно это убедило его будущую тещу отдать ему в жены свою дочь.

Я помогал ему дойти до туалета. В кабинку он заходил сам и долго тряс там своим хозяйством, чтобы помочиться, при этом каждый раз громко приговаривал, чтобы я слышал за дверью: «Ну вот, даже поссать спокойно не могу… капает еле-еле… как сломанный кран».

Он с удовольствием заигрывал с медсестрами, иногда даже переходя границы дозволенного. Стоило какой-нибудь сестре накраситься чуть более обычного, как он тут же интересовался, не для него ли она так прихорошилась и во сколько вечером ему ждать ее.

Родственники в шутку называли его старым извращенцем, и вскоре все в больнице прозвали этого человека старым хрычом.

– Эй, Старый Хрыч, расскажи какой-нибудь анекдот!

Он молча грыз яблоко.

– Ты чего не отвечаешь? Помер, что ли?

– Да здесь я, здесь. Пока еще жив, – громко рассмеявшись, отвечал он.

Отец ревновал меня и завидовал нашей дружбе. Он тоже хотел бы шутить со мной. Он даже пытался соблазнить меня рассказами о славном прошлом: пускался в воспоминания о юности, красивых подружках былых лет и разных махинациях своей банды. Но я все равно норовил убежать к его соседу, да еще ставил отцу в пример этого человека из Чжанчжоу: «Ты только посмотри на него. Он продолжает хранить в сердце радость жизни. Это сильнее любого лекарства».

В конце концов отец отказался от борьбы. Однако так и не согласился познакомиться с моим новым приятелем.

Вечером я спускался на второй этаж и шел в буфет, где всегда покупал одно и то же: три порции рисовой каши, одну порцию мяса и одну порцию овощей. И еще – после некоторых, ставших уже привычными сомнений – я брал порцию тушеной свинины для человека из Чжанчжоу. Врачи запретили ему есть жирное, и родственники кормили его одной постной пищей, поэтому я тайком приносил ему эту сладковатую свиную грудинку.

Я выходил из лифта и сначала заглядывал к нему в палату, а потом уже направлялся к отцу.

Но однажды, возвращаясь из буфета, я увидел, что его кровать пуста. Наверное, пошел ужинать с семьей, подумал я. Я разложил закуски на столе в папиной палате, и мы приступили к еде.

– А тот человек из Чжанчжоу куда делся? – как бы между делом спросил я. – Ушел с родными ужинать? Может, у них праздник какой-то? Могли бы и меня пригласить вообще-то.

– Он скончался, – ровным голосом произнесла мать, не глядя на меня.

Я молча доел ужин. Потом поднялся на крышу, чтобы посмотреть, как садится солнце. Там я поклялся, что больше никогда не заведу себе друга среди пациентов этого отделения. Я спустился на этаж, тихо прошел в отцовскую палату, откинул спинку кресла и лег. Всю ночь я уговаривал себя, что мне совсем не грустно.

Все в реанимационном отделении знали тетушку Ван. Она, как и многие нянечки в больнице, была из деревенских, обладала громогласным голосом и казалась труженицей.

Однако, оглядываясь назад, я теперь понимаю, что была она нехорошим человеком. Если ей в карман не клали денег, она чаще всего делала вид, будто забывала о своих обязанностях, а если вдруг «вспоминала», то без конца ворчала и бранилась сквозь зубы. Вообще манера поведения у нее была не из самых приятных, и в выражениях она не стеснялась. Если