Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

уже сказал, шансы на успех равняются приблизительно шестидесяти процентам. Вы должны взвесить все за и против. Но знайте, если мы не заменим пораженный клапан, ваш муж едва ли доживет до весны.

Тут мать окончательно потеряла дар речи. Она повернулась ко мне:

– Хочу, чтобы решал ты. Теперь ты глава семьи.

– А можно подумать? – спросил я.

– Конечно. Но не затягивайте. Судя по анализам, если мы не прооперируем вашего отца в ближайшее время, его состояние ухудшится. Мы рекомендуем провести операцию послезавтра утром. Безусловно, при вашем согласии.

Когда мы покинули ВИП-комнату, я снова пошел на крышу. Со всех сторон она была огорожена проволочной сеткой – наверное, чтобы спасти тех, кто хотел покончить с жизнью.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что на крыше есть еще кто-то. Недалеко от меня стоял парень, мой ровесник. Я узнал его. Он был из тех родственников, что побывали в ВИП-комнате перед нами. Похоже, ему тоже пришлось стать главой семьи.

По неписаным правилам нашего отделения нам следовало сделать вид, что мы не замечаем друг друга, но он вдруг открыл рот:

– Ты знаешь, что завтра Рождество?

– Точно. А я и забыл, – откликнулся я.

– Отец надеется вернуться домой до Праздника весны. Он хочет увидеть, как запускают фейерверки. Как ты думаешь, на Рождество можно устроить фейерверк?

– Вряд ли.

Больше ни он, ни я ничего не сказали. Мы молча смотрели на сгущающуюся тьму, на переполненные улицы, на горящие фонари и оживленную толпу народа. На город, раскинувшийся внизу, опускалась ночь.

Я дал согласие на операцию. Мне пришлось пойти в ВИП-комнату одному, так как матери при одной мысли о врачах и столах становилось дурно.

После того как все бумаги были оформлены, тот молодой врач начал объяснять мне, как следует подготовить отца к операции.

– Я хочу, чтобы завтра вечером ты убедился, что твой отец морально готов к операции. Ты должен спросить его о том, что бы ему хотелось сделать, о чем он мечтает. Постарайся разговорить его. Чем больше у него будет желаний, тем лучше. Если человек хочет жить, шансы на выздоровление повышаются. Так что многое зависит от вас, тебя и мамы. Но ты должен убедиться, что он готов.

Вечером я, как обычно, отвечал за еду. Мать предложила купить маринованную утку, любимое блюдо отца. Ему нельзя было ее есть, но, по мысли матери, отцу было бы приятно, что мы стараемся ему угодить. Он мог просто посмотреть на любимую утку. Однако мне в голову пришла другая идея. Вместо утки я купил на ужин рыбу и овощи, которые он терпеть не мог.

Естественно, отец расстроился и раздраженно ворчал на меня весь вечер. Чтобы его утешить, я сказал, что послезавтра куплю ему целую утку.

Он не знал, насколько опасна та операция, которую ему предстояло перенести, но на душе у него было тревожно. Он решил дать мне последнее мудрое наставление:

– Тебе придется заботиться о матери.

– Как я смогу о ней заботиться? Я еще слишком молод.

Нельзя сказать, чтобы мой ответ его успокоил. Немного помолчав, он вздохнул и продолжил:

– А почему мои братья не пришли? Мне надо им позвонить. Я хочу им кое-что сказать.

– У них своих дел полно. Им сейчас с тобой некогда разговаривать. Вот выпишут тебя, и поговорите.

– Вообще-то больных, особенно перед операцией, нельзя волновать, – гневно взглянув на меня, парировал отец.

– А что ты волнуешься? Говорю же, послезавтра они к тебе придут. Будете болтать хоть целый день.

– Какой ты все-таки болван, – бросил он и надолго замолчал.

Конечно, операция была очень опасным делом, и я не знал, стоило ли накануне так рисковать. Если мой расчет окажется неверным, если отец умрет, я всю жизнь буду укорять себя за то, как разговаривал с ним сегодня вечером.

Я услышал в коридоре детский визг. Какой-то ребенок кричал, что сегодня Рождество, и требовал подарка. Но никто ему не ответил. Словно камень упал в глубину и навсегда исчез из виду. Малыш не знал, что в больнице, особенно в этом отделении, время течет иначе и здесь отмечают другие праздники.

Матери явно стало не по себе. Она открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и в этот момент снизу взмыл яркий луч, будто кто-то, чиркнув спичкой, осветил мутную темноту. Луч летел вверх, вверх и, добравшись до нашего этажа, превратился в разноцветный яркий цветок. На улице запускали фейерверк!

Фейерверк! Все в отделении интенсивной терапии радостно зашумели.

Огни мерцали в воздухе. Я обернулся к матери и увидел, что она улыбается. Еще бы, это же был фейерверк! Такая красота!

Я сразу понял, кто это сделал. Как же он любит своего отца, тот парень, с которым я разговаривал на крыше. Я высунул голову в окно и увидел, что его окружили охранники.

Ровно в девять утра отца на каталке ввезли в операционную. Папины братья приехали накануне поздно вечером. Мы все ждали у дверей. Вдоль стены стояли пластиковые кресла, как в дешевых ресторанах, но они были такими неудобными, что сидеть на них было невозможно.

Примерно через час из оперблока торопливо выбежала медсестра. Мать разрыдалась. Никто не осмелился спросить сестру, что происходит.

Спустя некоторое время в оперблок прошла бригада хирургов. Папины братья, несмотря на строжайший запрет, закурили и молча отвели меня в сторону.

Было почти двенадцать часов дня. Из операционной никто не выходил – ни врачи, ни медсестры. Нам казалось, что нас поджаривают на раскаленных углях.

В первом часу у оперблока было так тихо, что можно было услышать, как тикает секундная стрелка. Дядя хотел узнать, что происходит, но дверь была заперта, и вокруг – никого из персонала.

Спустя несколько минут оттуда выскочила медсестра и промчалась мимо нас, ничего не сказав.

Кто-то из наших родственников заплакал.

– Ты чего плачешь? Думаешь, врачам легко? Хватит ныть, – сердито осадил плачущего один из папиных братьев.

– Вы все воображаете самое худшее, – поддержал его другой брат.

Братья раздраженно загасили окурки и отошли в дальний угол.

Когда отца отвезли в послеоперационную палату, я отправился искать того парня, который запустил фейерверк. Но я не смог его найти.

– Сегодня еще кого-нибудь оперировали? – спросил я у постовой медсестры.

– Нет, только твоего отца.

Душа у меня была не на месте. Ускользнув от родственников, я вернулся в отделение реанимации. Все старые знакомые обрадовались, увидев меня, и бросились наперебой поздравлять. Но я был слишком возбужден и не очень внимательно их слушал.

– Кто-нибудь знает, как дела у того больного, которого оперировали в тот