Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

– Его вчера утром увезли на операцию. Взяли в то же время, что и твоего отца, но больше мы его не видели, – наконец ответил мне кто-то.

Я молча пошел к лифту. Спустился на первый этаж. Серый пепел, оставшийся от фейерверка, тонкой вуалью лежал на земле.

Пройдет несколько дней, и ветер смешает его с городской пылью, развеет его следы.

Следы – такие зыбкие, такие мимолетные. От них и так уже почти ничего не осталось. Словно и не было.

Глава 5. Небесные друзья матери

Вскоре после того, как похоронили отца, он стал являться матери в снах. Человек, который ей снился, был так же наполовину парализован, как и мой отец в последние годы жизни. Из-за этого он кривился набок. Ей снилось, что отец сидит на другом берегу реки, смотрит на нее и спокойно улыбается.

Сон вроде бы не плохой, не тревожный, но мать сомневалась, что отец снится ей лишь потому, что она по нему скучает. Она была убеждена, что он «просит о помощи».

– Должно быть, что-то из этой жизни все еще висит на нем, – объясняла она мне, – какой-то долг, который он все никак не может вернуть. Вот почему он до сих пор выглядит так, как после инсульта. Если чья-то душа ушла, то ушла насовсем, и они не могут продолжать появляться в наших снах. Они приходят один раз, а затем уходят навсегда. Им нельзя навещать своих близких.

Мать твердо верила, что, во-первых, «у всех нас есть долги и грехи, за которые мы должны успеть расплатиться в этой жизни, и мы не сможем покинуть этот мир, пока за все не заплатим»; а во-вторых, если «душа покойного уже ушла, он не может приходить к кому-то во сне».

Именно поэтому мать решила, что отцу требуется помощь, и дала клятву, что поможет ему.

Как я узнал позже, в молодости мать не верила ни в бога ни в черта. Что довольно странно, ведь она была дочерью шаманки.

Мать родилась вскоре после образования Китайской Народной Республики. В те времена жизнь простых людей была пропитана политикой и партийной идеологией. Плакаты с революционными лозунгами развешивали даже в храмах и монастырях. Впрочем, бабушка и прабабушка продолжали каждый день зажигать благовония на семейном алтаре в честь богов и предков. Но мамин скептицизм не имел никакого отношения к коммунистической пропаганде. Дело в том, что она всегда была голодна и рассуждала так: если добрые боги правда существовали бы, они не бросили бы ее семью на произвол судьбы.

У матери было три сестры – одна старшая и две младших. И два брата – старший и младший. Ее большая семья представляла собой типичный продукт того времени, когда на государственном уровне велась борьба за повышение рождаемости. Как и везде в мире, наше правительство в основном было озабочено чисто умозрительными идеологическими соображениями, и мало кто из высоких начальников задумывался над повседневными проблемами, например как прокормить такую ораву детей – этот незначительный вопрос государственной политики оставлялся на усмотрение простых граждан. Выходило, что решать его должна была моя бабушка, кстати, тоже, как и мой отец, наполовину парализованная. Так что свои удивительные качества шаманки ей приходилось проявлять прежде всего дома, в собственной семье. Моя мать с удовольствием рассказывала о своем детстве. Удивительно, но она не любила вспоминать о жизненных трудностях и вообще избегала распространяться на тему, через что им всем пришлось пройти. «Как ни крути, а жить-то было надо», – обычно приговаривала она. По ее словам, в те времена всем приходилось несладко, и никто особенно об этом не говорил, никто не жаловался. Страдания их семьи не казались какими-то особенными – всё как у всех, – но порой уникальны были способы, которые придумывали разные семьи, чтобы справляться со своими бедами.

Мать была человеком, полагающимся только на самого себя. В нашей провинции Фуцзянь от женщин и девушек всегда требовалось проявлять скромность, добродетельность и покладистость, но моя мать научилась быть непреклонной до жесткости. Она стала первой девушкой, самостоятельно забравшейся на дерево и собравшей плоды. Конечно, чтобы прокормить такое количество ртов, одних фруктов было мало, и мать наловчилась ставить ловушки на крабов и ловить в сети креветок, не побоявшись скандала в собственном семействе, не принимавшем ее храбрости. А она на самом деле ничего не боялась и шла на большой риск, поэтому у нее и получался славный улов. Мать просыпалась раньше всех, в четыре часа утра, даже зимой, и отправлялась к лагуне, куда больше никто не рисковал соваться. Там водилось множество моллюсков, но люди опасались плыть туда на лодке, чтобы не сесть на мель; а если пойти по воде пешком, то рискуешь попасть в приливное течение, которое утянет тебя на дно. Однажды мать чуть не погибла.

Чем больше риск, тем богаче награда – в нашем мире это уже стало общим правилом. Рыбу лучше всего ловить в начале вечера, поскольку в сумерках она весело себе плещется у рифа, но именно в это время вода прибывает стремительно и коварно: мощное течение налетает на риф, словно желая обнять и раздавить его. Любой несчастный, оказавшийся в этих гибельных объятиях, попадает в безжалостный водоворот океана.

В тот вечер мать, вечно испытывающая голод и потому охваченная охотничьим азартом, упустила момент и задержалась на рифе дольше, чем надо. Вода стала подниматься, окружая островок. Океан уже готовился ее проглотить. Рыбаки на маленькой лодке, издали увидевшие девочку, попытались ее спасти, но волны отшвыривали их суденышко. Они были вынуждены отступить и только в ужасе что-то кричали моей матери.

Матери оставалось спасать себя самой. Она забросила дневной улов на спину, набрала в грудь воздуха и очертя голову бросилась в воду. В ее решимости было что-то детское, как у раззадоренного ребенка. Волны рвали ее, но, похоже, мамина непокорность пришлась не по вкусу морским демонам, и ее вытолкнуло на поверхность. Причем она так и не выпустила из рук свой улов.

Мать рассказывала, что, когда ее втащили на лодку, она вела себя молодцом, то есть «держала голову высоко поднятой». Но больше никогда не ходила на риф. «Я все еще помню, как мне было там одиноко. До сих пор ощущаю это», – говорила она.

Много лет после того, как мать рассказала эту историю, я пытался представить, как она борется с тем течением. Наверное, стиснув зубы, лихо нырнула в воду с самонадеянностью юности, не верящей в существование