Французский поцелуй - Таша Эвер

Он засунул руку мне в джинсы, в трусы, и в этот момент я дёрнулась, вырвалась из его объятий и отскочила на шаг. Мои глаза горели. Я чувствовала, как внутри закипает что-то, что я больше не могла сдерживать.

— Ты что, не понимаешь слова «нет»?! — выкрикнула я. — Я сказала: не надо! Что ты ко мне лезешь?! Тебе что, одного раза в день мало?! Я устала! Я не хочу!

— Саша, — он стоял, опустив руки, ошарашенный. — Ты чего? Я же просто... я думал, тебе приятно. Ты же никогда не была против.

— Ну вот сегодня я против! — я почти кричала. — Сегодня я не хочу! Не хочу, понимаешь?! Оставь меня в покое!

Я развернулась и пошла к машине, оставив его стоять на веранде одного. Я села за руль и вцепилась в него так, что побелели костяшки. Я не узнавала себя. Я не узнавала этот голос, этот взгляд, эту холодность. Что-то изменилось во мне. И я знала, что именно. Это началось не сегодня. Это началось в самолёте Москва — Ницца. И теперь я не знала, как это остановить. И хотела ли я вообще это останавливать.

Я с тобой

Я не могла усидеть в офисе. После того, что вчера случилось на даче — этот скандал, его лицо, моя истерика, — я чувствовала себя разбитой, опустошённой и при этом странно лёгкой, как будто я сбросила с себя что-то, что давило на меня последние недели. Я не могла пойти домой. Я не могла пойти к подругам. Был только один человек, который мог меня сейчас понять. И я набрала его номер.

— Мишель, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Ты можешь приехать? Прямо сейчас. Мне очень нужно тебя увидеть.

— Alexandrine, — его голос звучал встревоженно. — Что случилось? Я сейчас. Буду через пятнадцать минут. Спускайся. Я припаркуюсь у твоего офиса.

Через пятнадцать минут я уже сидела на заднем сиденье его большого чёрного джипа. За окнами шёл дождь, и я плакала, рассказывая ему обо всём: об Андрее, о том, как я лежала и ничего не чувствовала, о том, как я сорвалась на него на даче, о том, что я больше не могу притворяться.

— Я живу с человеком, которого не люблю, — говорила я, захлёбываясь слезами. — Я изображаю жену, мать, хозяйку, а сама думаю только о тебе. Я не могу так больше. Мне кажется, я схожу с ума.

— Тише, — сказал он, обнимая меня за плечи и укладывая головой к себе на колени. — Тише, Alexandrine. Иди ко мне.

Я легла на спину, мои ноги были согнуты, и я смотрела на него снизу вверх, всё ещё всхлипывая. А он слушал. Он гладил мои волосы, вытирал слёзы и молчал. А потом он начал меня раздевать. Медленно, спокойно, без слов. Расстегнул куртку, потом блузку. Его пальцы скользнули к застёжке лифчика, и я на секунду прикрыла грудь рукой — рефлекторно, стыдливо, как будто он ещё не видел меня голой. Но он мягко убрал мою руку.

— Сашенька, — прошептал он. — Не прячься. Ты же моя. Оставь.

И я убрала руку. Позволила ему делать всё, что он хочет.

Его ладонь легла на мою грудь, и он начал ласкать её. Сначала нежно, едва касаясь сосков. Потом сильнее — сжимал, надавливал, и я стонала, чувствуя, как тяжесть последних дней уходит, смывается его прикосновениями. Я выгнулась навстречу. Он расстегнул мои брюки и опустил ладонь за резинку трусов. Его пальцы скользнули у меня между ног, и я застонала громче. Он гладил меня, раздвигал губки, вводил пальцы — один, потом два, — и его большой палец давил на клитор. Я кончила ему в руку, сильно, с криком, и мой крик заглушил шум дождя по крыше.

— Я люблю тебя, — сказала я, всё ещё дрожа. — Я люблю тебя, Мишель.

Он наклонился и поцеловал меня в губы, и я увидела, как его глаза блестят от желания.

— Я тоже тебя люблю, Alexandrine, — сказал он. — Я тебя люблю.

Я перевернулась на живот, расстегнула его ширинку и взяла его в рот. Я сосала его с той страстью, которую больше не нужно было прятать. А потом я сняла с себя брюки и трусы и села на него верхом. Я двигалась на нём, глядя ему в глаза, и это было наше самое лучшее, самое полное, самое настоящее слияние. Он кончил в меня, и я кончила следом, положив голову ему на плечо.

Потом мы просто сидели, обнявшись. Я обнимала его за шею, прижималась к нему всем телом и тихо плакала — но теперь это были другие слёзы. Не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения. Он гладил меня по спине, медленно, успокаивающе, и шептал:

— Всё пройдёт, Alexandrine. Всё наладится. Ты только не плачь. Я с тобой. Я всегда с тобой.

— Я знаю, — прошептала я, всё ещё всхлипывая. — Теперь знаю.

И я действительно знала. Потому что в его объятиях, на заднем сиденье его машины, под шум дождя, я впервые за долгое время чувствовала себя не разбитой, не загнанной, не виноватой, а просто живой. И любимой. И это было всё, что мне было нужно.

Рим

Всё началось с сообщения. Я сидела в офисе, устраивала очередной юбилей для нашего клиента, когда телефон завибрировал. «Alexandrine, я лечу в Рим. В четверг. По работе — виноделы, дегустации. Поехали со мной. На три дня. Ты, я и Вечный город». Я уставилась в экран. Рим. Три дня. Он и я. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Это было безумием. Я не могла просто взять и улететь в Рим. У меня муж, дочь, работа, обязательства. Но мои пальцы уже набирали ответ: «Ты сумасшедший. Я не могу. У меня семья. И работа. И вообще, кто меня отпустит?» Ответ пришёл мгновенно: «Ты сама себя отпустишь. Придумай что-нибудь. Скажи, что летишь в командировку. Ты же имиджмейкер. У тебя постоянно какие-то проекты. Неужели никто не поверит? Я куплю билеты. Бизнес-класс. Bollinger. Всё как в первый раз. Только теперь мы долетим до конца и вернёмся тоже вместе. Пожалуйста». Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри борются страх и предвкушение. Страх проиграл.