Барин - Дмитрий Шимохин

— Ну что вы, Марк Давыдович, где я и где насилие, — улыбнулся я.

— Первое. Узнайте доподлинно, каков его доход. Коллежский регистратор четырнадцатого класса в чертежном столе получает гроши, и задайте себе простой вопрос: откуда у такого человека золотые часы с крышкой? Либо их не было никогда, либо они не его, и то и другое нам годится.

— А второе? — поинтересовался я, примерно понимая, что еще можно сделать.

— Второе — сходите к его начальнику по службе. — Марк Давидович поднял ладонь, упреждая. — Не жаловаться, боже упаси. Никаких прошений и никаких обвинений. Прийти, представиться и объяснить, что дело идет к суду, что суд гласный и что в протоколе будет то-то и то-то. Вы не грозите, а предупреждаете почтенного человека о неприятности, которая может коснуться его канцелярии.

— А начальник сам с ним и поговорит, — покивал я собственным мыслям.

— А начальник сам с ним и поговорит, — согласился стряпчий. — И разговор этот будет для вашего Порфирия Кузьмича куда страшнее любой подворотни.

— Третье?

— Третье самое простое и самое трудное. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Найдите часы.

Я усмехнулся.

— А ежели их нет?

— Тогда найдите доказательство, что их нет, — усмехнулся Стряпчий.

Марк Давидович поднялся, давая понять, что закончил.

— И еще одно, Арсений Иванович, уже не по делу. Прошение прокурору о неправильной квалификации я подготовлю и подам. Толку от него будет мало, ход у бумаг медленный, но она ляжет в дело, и следователь, когда до него доберется, увидит, что мальчик не брошенный.

— Готовьте, — кивнул я и, достав из кармана, положил на стол стряпчего четвертную. Спасибо за совет, Марк Давидович. — И, кивнув ему, покинул кабинет.

Забрав Сивого, вышли на улицу, я завертел головой, заприметив лавку, сразу двинулся к ней и набрал там всего понемногу: четвертку чаю, полфунта табаку, два калача, круг колбасы, кулек леденцов. Подумал и добавил сала — сало в таких местах ценнее денег.

Приказчик заворачивал, поглядывая на мою руку.

— Кому это вы, барин? Никак больному?

— Вроде того, — покивал я.

Сивый сложил покупки поверх узла, перехватил бечеву заново и затянул потуже.

— Тяжело?

— Дык не сундук, — прогудел он и вдруг спросил: — Сеня. А передадут ли?

— Часть передадут, — сказал я. — Остальное разойдется. Так везде.

Сивый насупился и прижал узел крепче.

Поймав Ваньку, мы поехали в Литовский замок, он находился на левом берегу Мойки при впадении в нее Крюкова канала, на Тюремном переулке.

Литовский замок вырос впереди мрачной желтой громадой с круглыми башнями по углам. Окна маленькие, забранные решетками и почти все темные. Вдоль стены тянулась цепочка людей.

Очередь стояла с узлами, корзинами, горшками, обмотанная платками, и молчала. Только впереди какая-то баба тихо, монотонно причитала, не обращаясь ни к кому.

Мы пристроились в хвост. Стояли долго. Нога у меня к концу совсем задеревенела, и я переминался, перенося вес на трость, на нас косились, но я просто держал морду кирпичом.

«Вот тебе и все правосудие. Сорок баб с узелками у стены».

Наконец подошла и наша очередь, я разглядывал приемную сквозь распахнутую дверь.

За конторкой сидел надзиратель — немолодой, сутулый, с седыми бакенбардами и медалью на застиранном мундире. Отставной нижний чин, из тех, кому за двадцать пять лет службы дали место потише. Он принимал узлы, развязывал, ворошил рукой, что-то откладывал в сторону и записывал в разграфленную книгу.

Из четырех передач, что прошли при мне, три он ополовинил.

Делал он это не таясь и без всякого выражения на лице, как исполняют привычную работу.

— Кому? — не поднимая головы, спросил надзиратель.

— Василий. Пятнадцати лет, поступил третьего дня.

Он полистал книгу, нашел, повел пальцем.

— Есть такой. Развязывай.

Сивый положил узел на конторку и распустил бечеву.

Надзиратель запустил руку внутрь. Пощупал вещи, взял калач и понюхал.

Я положил на конторку рубль, и его рука замерла.

— Это к чему? — покосился он на меня.

— К тому, чтоб дошло, — сказал я тихо. — Все.

Надзиратель посмотрел на рубль. Потом поднял голову и посмотрел на меня — первый раз за весь разговор.

Глаза у него были тусклые и очень усталые.

— Дойдет, — сказал он и накрыл рубль ладонью.

Калач вернулся в узел.

Он сам перевязал бечеву, аккуратно, крепким узлом, и придвинул к себе.

— Погодите, — сказал я. — Еще вопрос.

— Ну?

Я положил второй рубль.

— С кем мне поговорить, чтоб его в камеру потише и потеплее перевели?

Надзиратель накрыл и второй, потом медленно, чтоб я успел разглядеть, повел глазами вбок — на дверь в глубине приемной.

— Камеры не мое дело, — произнес он ровно, глядя в книгу. — Камеры — старшего надзирателя по второму корпусу. Иван Спиридоныч, он тут до восьми.

— Благодарствую, — кивнул я.

— Ступай прямо и налево, — так же ровно сказал он. — И это… барин. Ты ему рубля не суй. Обидится.

Я двинулся по указанному направлению, а сивый следом за мной.

Иван Спиридоныч оказался полной противоположностью тому, кто сидел на приеме.

Сухой, прямой, лет пятидесяти, с коротко стриженной седой головой и белым шрамом через бровь. Мундир на нем сидел как влитой, пуговицы горели. Он стоял у зарешеченного окна, что-то отмечал в постовой ведомости и, когда я вошел, повернулся не сразу — сперва дописал строку.

— Слушаю, — приподнял он бровь, оглядывая меня.

— Арсений Тропарев, — сказал я. — Воспитанник тайной советницы Адельсон. У вас третий день сидит мальчик из приюта, Василий пятнадцати лет, рыжий.

Он кивнул, глядя на меня и не мигая, и лицо у него было такое, будто он уже все понял и просто ждет, когда я перейду к делу.

— Чего надо-то?

— Двух вещей. Первая: перевести его в камеру потише и потеплее.

— А вторая? — улыбнулся он одними уголками губ.

— Об этом после первой, — сказал я.

Иван Спиридоныч отложил ведомость.

— Он у меня в шестнадцатой, — произнес он, и я понял, что номер он помнит без всякой бумаги. — Двадцать два человека. Из них четверо ждут суда за разбой, один за смертоубийство. Прочие мелочь.

— И как он там? — поинтересовался я.

— Как все. — Старший надзиратель пожал плечами. — Первые сутки его пробовали. Он двоих приложил, ему втроем ответили, а после и отстали.

Я выдохнул.

«Ну хоть так. Кулаки-то у него пудовые».

— Мальчишка крепкий, — добавил Иван Спиридоныч, и в голосе у него что-то дрогнуло. — Только это ненадолго. Крепость там сходит недели за три.

— Оттого и прошу, — переступил