Барин - Дмитрий Шимохин

За учительским столом, голова к голове, сидели двое. Костя водил пальцем по разложенному листу и вполголоса объяснял. Варя слушала, подперев щеку, и на столе между ними лежали портновские лекала, счеты и тетрадь.

— … и тогда выкройка считается не на глазок, а через пропорцию, — говорил Костя. — Это простая дробь, Варвара, тут даже уметь ничего не надо, только…

Тут он поднял голову и увидел меня.

Дальше произошло следующее. Костя дернулся, задел локтем счеты, те поехали, он их поймал, уронил карандаш, полез за ним и стукнулся лбом о столешницу. Варя вскочила, как ужаленная, схватила лекала и прижала к груди, будто я застал ее за кражей столового серебра.

И оба сделались красные.

— Сеня, — с достоинством сказал Костя из-под стола. — Добрый вечер, а мы тут… Расчет сукна делаем. Я и не знал, что ты вернулся.

— Полезное дело, — согласился я. — Сегодня и вернулся.

— Это для кроя! — с вызовом сообщила Варя, хотя никто ее не спрашивал. — Чтоб обрезков меньше. Экономия!

— Экономия — это хорошо, — заулыбался я, еле сдерживая смех. — Ну, считайте дальше, — сказал я и притворил дверь.

За дверью грохнуло что-то еще — кажется, снова счеты.

Я шел по коридору и ухмылялся.

Густой, надсадный удар колокола прокатился по этажам, созывая на вечернюю молитву.

Коридоры ожили. Захлопали двери, затопали десятки ног, людская лавина потянулась в молельню, немного подумав, и я туда направился, встал, как всегда, в задний ряд.

Место справа от меня пустовало.

Обычно там стоял Васян — сопел, переминался, косился в окно и оживал только к концу службы. Яська встал туда молча. Вытянулся и сложил руки, простояв всю службу смирно, как никогда не бывало. Кот с парнями тоже были уже здесь, красные и запыхавшиеся. Кот поймал мой взгляд, кивнул.

На аналое монументально возвышался отец Иона. Поставленный баритон плыл над рядами, малышня застоялась и шмыгала носами, свечи потрескивали, и по стенам ходили тени.

Я вовремя крестился, вовремя кланялся и думал о своем.

— … и заступи, спаси и помилуй, — гудел Иона.

Служба кончилась. Ряды рассыпались, и все потянулись к дверям.

— Арсений.

Баритон настиг меня у самого выхода. Стая обернулась разом.

Отец Иона стоял у аналоя, гасил свечи медным колпачком на длинной ручке и на меня не смотрел.

— Задержись.

Глава 6

Глава 6

Молельня опустела, шаги стихли за дверью. Иона сошел с возвышения и встал напротив.

— С возвращением, Арсений. Панихиду отслужил?

— Отслужил, батюшка. Крест поправил, оградку велел подновить к весне. Деньги при церкви оставил, с запиской — написать им можно, подтвердят, — ровно произнес я.

— Верю, — кивнул он и, заложив руки за спину, прошелся вдоль аналоя. — А я, покуда ты ездил, все думал, — заговорил он, не глядя на меня. — Про тебя думал. Молишься исправно, крестишься вовремя, поклоны кладешь. А душа при этом где витает — бог весть, и слухи про тебя ходят, Арсений. Нехорошие слухи.

— Люди болтают, батюшка. Не могут без этого, — кротко ответил я ему.

— Болтают. — Иона остановился. — Только дыма без огня не бывает. Говорят, добро твое неправедное. Что таскал ты сюда до меня всякое, чему в приюте взяться неоткуда. В писании сказано: не укради.

«Ага. Вот и понеслось».

Я кивнул, спокойно и покладисто, да перешел в атаку.

— Верно сказано, батюшка. Только я и не крал.

Иона медленно поднял бровь.

— А ежели бы крал — сидел бы нынче за решеткой, как Василий наш. — Я глядел ему прямо в глаза. — Полиция свое дело знает крепко: чуть что — хвать и в каталажку. Сами видите, как оно скоро делается, а я хожу вольно. Стало быть, либо полиция разом ослепла, либо врут люди.

— Полиция, — глухо повторил Иона.

— А что добро носил — было, — продолжал я, не давая ему собраться. — Только вас тогда, батюшка, тут и в помине не было, а сказать можно все что угодно. Жрать нечего тут было, еще немного — и разбрелись бы кто куда, а добыл, и ели все — и никто не спрашивал откуда. А нынче, сытые, вспомнили и виноватого ищут. Либо запамятовали, как оно было, либо паскудничают.

— Не суди, — грозно глянул на меня Иона.

— И в мыслях нет. Я к тому, что судить меня надо было тогда, за столом. А не теперь, из-за угла. — И серьезно глянул на него.

Иона молчал, долго, и желваки у него ходили.

— Складно говоришь, — произнес он наконец. — Всегда складно. В том и беда твоя: у тебя на всякое слово Божье свое словцо припасено. — Он выдержал паузу. — А человека кто до полусмерти избил? В этих стенах, при детях. Это я уже при мне было, Арсений.

— Было, — не стал отпираться я. — И за что — вы тоже, поди, знаете. Весь приют знает. Он ребенка увечного за руку калечную на весу держал и потешался. Я и нынче так же поступлю! — с вызовом глянул я на него.

— «Мне отмщение, и аз воздам» — Господь сказал, — протянул Иона.

— Так то отмщение, батюшка. А я не мстил, я пресек.

Свечи трещали, Иона молчал.

— А вы расскажите, чего еще про меня говорят. — Я чуть подался вперед. — Кто и что видал. Я на всякое отвечу.

Вот тут я его ловил, и он это понял.

— Исповедь не для того, чтобы доносчиков искать, — отрезал Иона.

— Так то исповедь. — Я развел руками. — На ней и расскажу. Все, что надобно, как обещано, а сейчас-то чего вполовину: и не служба, и не исповедь, и не суд.

— В субботу, — сказал он. — После вечерни. И сполна, Арсений. Половинок твоих я в этот раз слушать не стану.

— Как на духу, батюшка, — перекрестился я.

— Ступай, — перекрестил он меня и отвернулся к аналою — разговор был окончен.

Я вышел и притворил за собой тяжелую дверь.

«Мда уж, поговорили по душам», — мелькнуло в голове.

Стучат на меня и стучат складно: про унтера, про старое добро — все правда, все было. А про парней и чердак — ни звука, или, может, он это приберег?

Стало быть, ходит стукачок понизу. Видит, что во дворе делается, слышит, что малышня болтает. И наверняка он Ионе не доносит, а душу изливает. Значит, шепчет ему кто-то из богомольных. Ходит на все службы, свечки ставит и язык без привязи. Сокрушается, вздыхает: ох, батюшка, грех-то какой видал…

«Говорливый и набожный. Таких у нас в приюте — по пальцам. Найдем и устроим тебе,