Барин - Дмитрий Шимохин

Наверху меня ждали.

Чердак встретил теплом, стая сидела кругом у печки, и посреди круга на перевернутом ящике стоял остывающий чайник.

Кот поднялся первым.

— Ну?

— Сперва вы. — Я доковылял до своего матраса, сел и вытянул ногу. — Рассказывай, как все прошло.

Кот присел обратно на корточки и начал — ровно, по порядку, как всегда.

— Пришли и сели, как ты велел: я у стены, Спица у двери, Упырь на улице. Народу в «Якоре» немного было, середина дня. Грек на месте.

— Как он? — тут же спросил я.

— Спокойный. — Кот пожал плечами. — Сидит за своим столом, в углу. Четки крутит да чаи гоняет, никуда не торопится.

— Люди при нем?

— Ага, были, но не те, что тогда. Другие. — Кот прищурился, вспоминая. — Один молодой, вертлявый, все по залу шнырял. Второй в летах, сидел у окна и на улицу глядел. Шрамованного не видали.

— Кто-то приходил к нему? — продолжил я расспрос.

— Разные ходили, человек шесть было. — Кот стал загибать пальцы. — Купчик какой-то, толстый, в лисьей шубе — этот долго сидел, торговались о чем-то, руками махали. Мужик простой, мастеровой с виду, принес сверток, забрал деньги и ушел. Двое чернявых, с этими Грек по-своему лопотал. Бабка старая с корзиной, и половой ему все подносил да уносил.

— Кому он деньги давал, у кого брал?

— Купчику давал. Пачку, я видел, как отсчитывал. У чернявых брал. — Кот качнул головой. — Обычный день у него, Сеня. Торгует человек.

— Дальше чего было?

— К вечеру, уже в сумерках, поднялся и вышел. Мы за ним. — Кот кивнул на Спицу. — Тут он пусть.

Спица подался вперед. Ссадина на скуле при печном свете казалась чернее.

— Он на угол вышел, а там его сани ждали, — зачастил он. — Не извозчик, свои сани, с кучером. Люди его с ним поехали. Я ваньку хвать — и за ним, велел не гнать, поодаль держаться. Он по Садовой, потом через Обводный и к Нарвской заставе повернул. Там уже глухо, фонарей нет, ванька мой уперся — не поеду, говорит. Я слез и пехом еще квартал. — Спица шмыгнул носом. — Дальше не пошел, Сень. Я один, но направление верное: за заставу ехал, к Тентелеву.

— Молодец, что не пошел, — кивнул я.

Спица моргнул — ждал, видно, другого.

— Все правильно сделали. Все трое. — Я оглядел парней.

«Тентелево. Дом за старой мыловарней. Стало быть, логово он не сменил».

Я прикрыл глаза, вспоминая. Промерзшая Екатерингофка, кирпичные трубы, двор за глухим забором. Грек этот двор держит не первый год, и место выбрано с умом, случись чего — уйти можно легко…

— Сеня, — не выдержал Кот. — Чего у тебя с Греком?

Стало тихо, даже Яська, ковырявший свой кирпич, замер.

— В Москве меня резать пытались, — сказал я буднично.

Чердак выдохнул разом.

— Как — резать⁈ — Спица аж привстал.

— Ножами, Спица. Как еще режут? — хмыкнул я, и губы скривились.

— А ты?..

— А я, как видишь, тут сижу. — Я поднял перевязанную руку. — Повезло мне, считай.

— Это все килпис! — звонко выпалил Яська и вскинул его над головой. — Волсебный! Он тебя убелег!

— Кирпич я на другой день добыл, клоп, — улыбнулся я ему.

— Все лавно! — Мелкий прижал сокровище к груди и насупился так, что спорить с ним никто не стал. — Он загодя действует!

По чердаку прокатился смешок и тут же стих.

— А Грек тут при чем? — тихо спросил Кот.

Он уже понял. По глазам было видно — понял, просто хотел услышать.

— А при том, что в Москве я ходил по его адресам. — Я говорил ровно, без нажима. — И кроме него, ни одна душа в Петербурге не знала, где я и с чем. Да и потом кой-чего слышал.

Печка потрескивала.

— Сука, — выдохнул Спица.

— Кончать его надо, — глухо сказал вдруг Шмыга, и сам, кажется, удивился, что произнес это вслух.

— Надо, — согласился я.

Головы повернулись ко мне разом. Такого ответа они не ждали — думали, что осажу.

— Только не так, как у вас в башках сейчас нарисовалось. — Я обвел их взглядом. — Красиво надо. Так, чтобы к нам ни одна ниточка не привела, а главное, может, и шкуру с него спустить, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Такие дела наспех не делаются.

— А как? — подался вперед Спица.

— Пока не знаю. Думать буду. — Я откинулся к стене. — И вот что: покуда думаю — к «Якорю» больше не ходить, за заставу не соваться, имени его вслух не поминать. Нигде. Он про нас, может, еще и не знает, что мы знаем. Вот пусть так и остается.

— А если знает? — тихо спросил Кот.

Вопрос был правильный.

— А если знает, — сказал я, — то скоро сам объявится, и тогда поглядим.

Помолчали. Печка стрельнула угольком, Шмыга подкинул полено.

— Ладно, будет о греке. — Я потянулся за остывшим чайником, налил себе в кружку. — Рассказывайте про мирное. Учителя-то вышли? Как оно?

Чердак ожил разом, будто форточку открыли.

— Высли! — первым влез Яська. — Все тли высли! И мадама к девсонкам!

— И как вам?

— Словесник ничего, — начал Спица, устраиваясь поудобнее. — Тихий такой, серенький, Афанасий Петрович. Голос — во. — Он показал ладонью у самого пола. — Мы сперва думали: ну, этого мы съедим. А он, зараза, читает вслух так, что галерка рты разевает. Про Тараса Бульбу читал — Федька-заика ревел, прятался за парту и ревел.

— А математик? — назвал я другого.

— А математик злой, — с удовольствием сообщил Спица. — Чуть что — мелом кидается. В Шмыгу вчера запустил, а тот возьми и поймай.

Шмыга у печки сделал вид, что страшно занят чайником.

— И чего? — улыбнулся я.

— И ничего, тот ему: «Ловко. А задачу решил?» А Шмыга не решил. — Спица заржал. — Так мел назад и отдал. Иди, говорит, к доске, ловкий.

— И как, решил у доски? — зевнул я.

— Не, — честно сказал Шмыга. — Но мел словил красиво.

— А юнкер? — спросил я как бы между прочим.

Стало на секунду тихо — и я по этой тишине понял, что юнкер у них главная новость.

— А вот юнкер, Сеня, это да, — с чувством сказал Спица. — Он в ту субботу первый раз пришел. Мы ж думали как: придет, сабелькой помашет, мы поглядим. А он зашел в класс