Барин - Дмитрий Шимохин

скажут: Пришлый зовет. Встанешь и пойдешь за посыльным, бегом, а не понадобишься — досидишь до десяти, тебя предупредят, и пойдешь домой. За вечер — трешка, понадобишься или нет.

— Да мне хоть задаром, — искренне сказал Рябой. — Лишь бы из этого курятника.

— Задаром только Добрый работать зовет, — оскалился я.

Рябой хохотнул — коротко, лающе.

— Понял, к шести буду.

В дверях меня перехватила Пелагея — сунула в руки теплый сверток, от которого пахло сдобой.

— Пирог. С вязигой! — И, углядев, что я полез в карман, замахала: — Ты чего это⁈ Обидеть хочешь?

— За пирог — спасибо, а это не за пирог. — Я положил ей в ладонь четыре рубля. — За науку. Сеньоре твоей жалованье, пусть учит.

Пелагея поглядела на деньги, на меня, шмыгнула носом и вдруг гаркнула через плечо, в кухню:

— Тереза! Мучас грасиас тебе от барина!

— Де нада! — раскатисто донеслось в ответ.

На Литейный я поспел к полудню.

Степан принял пальто и наклонил голову:

— Анна Францевна в малой гостиной. Но уже ожидает учитель в малой библиотеке.

С тяжким вздохом я направился туда — и понеслась латынь.

К Анне Францевне я попал уже в сумерках — она сидела у лампы с письмами.

— Садись. — Она отложила перо и оглядела меня. — Хромаешь меньше. Ел?

— Ел, — кивнул я.

— Врешь. Степан, чаю. — Она выбрала из стопки твердый кремовый конверт и положила передо мной. — Читай.

Бумага была плотная, с вензелем. Генеральша Шахматова просила Анну Францевну Адельсон пожаловать в четверг к ужину — запросто, без чинов, своим кругом.

— Поедешь со мной, — сказала Анна Францевна.

Я поднял бровь.

— Меня туда не звали, — попытался съехать я.

— Там написано своим кругом. Ты — мой круг. — Она произнесла это так, что спорить было не о чем. — Шахматовы — дом хороший, генеральша умна, покойный генерал был человеком весомым. Бывают нужные люди, и дочь у них, Марья Николаевна, — ты с ней, помнится, на балу знакомился.

— Шапочно, — попытался я ее припомнить, но не смог.

— Вот и славно, что шапочно. — Уголок ее рта дрогнул.

В этот момент появился Степан и поставил поднос с чаем на столик. Опекунша дождалась, пока затворится дверь, и сменила тон на деловой:

— Теперь о важном. Я говорила с директором одной гимназии об экзаменах.

«Так. Начинается».

— К лету, Арсений, ты сдашь испытания при гимназии. Экстерном, за четыре класса. — Она загибала пальцы, как купец на торгу. — Считаем, что у тебя есть. Словесность и латынь. Математика с физикой — есть. Французский — есть, и спасибо мсье Дюбуа: произношение у тебя лучше, чем у половины гимназистов, и закон Божий…

Она посмотрела на меня поверх чашки.

— У вас в приюте теперь есть батюшка, самого Орнатского ставленник, пожалуй, он тебя и подготовит с особым удовольствием.

«Знала бы ты, матушка, с каким удовольствием он меня готовить будет».

— Остаются греческий и немецкий. — Анна Францевна поставила чашку. — Грека у нас нет, вот его и надо поискать. Я напишу кое-кому. Из отставных гимназических всегда кто-нибудь бедствует.

— Анна Францевна, а на что мне аттестат? Я же по коммерческой части собрался, там гроссбухи в ходу, а не Гомер.

— На то, — сказала она ровно, — что человек без бумаги в этой стране — проситель. Человек с бумагой — господин, у которого есть права. Права по образованию, Арсений: на чин, на службу, на вольноопределяющегося, на все. Ты можешь ими никогда не воспользоваться. Но они будут при тебе. — Она помолчала. — Я не вечная, а бумага — да.

Спорить я не стал, ведь она была права.

Дальше пили чай, и она пересказывала светское: кто женится, кто разорился, кого не приняли у Ливен и почему это важнее, чем кажется. Я слушал, запоминал и кивал, где надо, а потом откланялся.

В приюте я первым делом поднялся на чердак — и по лицам понял все раньше слов.

Кот сидел у печки с видом кота, сожравшего сметану.

— Ну? — спросил я.

— Клюнули, — сказал Кот.

Чердак загудел и стих.

— Рассказывай!

— Подошел с утра, как ты велел. — Он говорил спокойно, но его распирало, я видел. — Тот, что постарше, слушал. Молодой все лыбился. Я им: так и так, слышал, вы Сенькой приютским интересуетесь, могу подсобить, не задаром. Старший спрашивает: с чего это ты своего продаешь? А я ему: был свой, да весь вышел. И про то, как ты меня прилюдно возил, рассказал. С обидой рассказал, со слезой. — Кот ухмыльнулся. — Они переглянулись. Молодой говорит: а не врешь? А я говорю: вы всяку малышню окрест спросите, дрались мы со Спицей али нет, ругал нас Пришлый али нет.

— А они?

— Задумались и переглянулись. Потом я цену назвал. Десять рублев, — заулыбался Кот.

— И?

— И старший засмеялся. Говорит: жирно будет, красная цена — трешка. Торговались. — Кот покосился на меня. — На пятерке сошлись, как ты велел, а дали три. Два, говорят, опосля, как дело сделаю. И это, Сень… — он замялся, — по морде я попросил, как уговаривались. И парням все рассказал уже, — протянул Кот.

Парни закивали, и Кот продолжил:

— Казенные бы либо всю пятерку дали, либо никакой, а эти два рубля зажали. Частные, Сень. Жадные — стало быть, деньги считаные и чьи-то, не казенные.

— Молодец, — сказал я, отсмеявшись. — Все правильно. Место, время?

— Нынче. Проулок за москательной лавкой, что по пути на Апрашку, — я его днем смотрел, как ты велел. Глухой, темный, выхода два: один на улицу, второй через дровяной двор. Сговорились так: я тебя веду, разговором о деле занимаю, они следом, а там зажмут и погонят.

— Слушать один раз. Я и Кот идем впереди. Сивый, Спица, Упырь, Шмыга — вы следом, вдали за ними, но что бы вас не было видно. А как начнется, нужно, чтобы не ушел.

— А начнется? — тихо спросил Спица.

— Начнется. — кивнул я. — Револьвер возьму, вы не берите, только свинчатки да палки, и не дай бог. Работаем тихо, и вот еще что… — Я обвел их взглядом: — Свинчатки взять. Всем.

Стало совсем тихо.

— Это ж не лиговские сопляки, — сказал я. — Двое взрослых мужиков, солдатская выправка, битые — сразу видно. Голыми руками вы им не соперники, хоть вас четверо на одного. Свинчатка в рукаве — тогда разговор ровный. Спица, те, что лили, где?

— Тут, — сглотнул Спица. — Из того свинца еще, с валов. Шесть штук в