Барин - Дмитрий Шимохин

Только молодой уже в снегу мычал и возил ногами, да Шмыга отплевывался и сиял.

— Видал, Сень⁈ — Он вскочил, размазывая снег по роже. — Видал, как я его⁈ Он же прет, а я на него!

— Видал, — хмыкнул я. — Клещ ты, а не Шмыга. Спица, живой?

— Живой, — просипел тот из поленницы, стряхивая дрова. — Вот же лось…

— Упырь? — глянул я него.

Долговязый молча покрутил плечом, поморщился и кивнул.

— Тогда усаживайте гостей. Разговаривать будем.

Их усадили рядком, спинами к поленнице. Молодой уже очухался и молчал, сплевывая кровь и держась за челюсть. Старший дышал со свистом и глядел на меня снизу вверх — уже без ласки.

Я подтащил чурбак, сел напротив и поставил трость между колен.

— Ну что, дяденьки. — Я помолчал. — Кости, говорите, переломаете? Аккуратно.

Промолчали.

— Кто такие? — ласково спросил я.

Снова промолчали, старший, кривясь от боли, сплюнул, трогая себя за ногу.

— Да пошел ты, — потирая челюсть, огрызнулся молодой.

— Сивый, — протянул я.

Сивый шагнул и без замаха, ладонью, приложил старшего по уху. Голова мотнулась.

— Я ведь не тороплюсь, — сказал я. — Ночь длинная. Кто такие?

— Отставные мы, — прохрипел наконец старший, было видно, что говорит через боль. — Кексгольмского полка. Демидов я, унтер. Это Санька.

— Уже разговор, — покивал я. — Кто нанял?

Старший помолчал, посчитал что-то про себя и, видно, решил, что своя шкура дороже чужой тайны.

— Через корчмаря вышло. Трактир на Лиговке, Лис зовется. Мы там подхарчиваемся, когда работа есть. Корчмарь и сказал: дело простое, человечка поучить, деньги хорошие. Мы согласились, а он свел.

— С кем свел? — продолжил я.

— А бес его знает, не представлялся. — Демидов сплюнул розовым. — Барин какой-то. В задней комнате сидел. Лицо прятал: воротник поднял, шарфом обмотался, шляпу на нос. И назвался Иван Иванычем.

— Иван Иваныч, — повторил я. — Ну ясно. А из-под шарфа-то что видать было?

— Усы седые. Здоровые такие, врастопырку. — Демидов пошевелил пальцами у лица. — Не молод, но крепкий, косая сажень.

— Сидел как? — уточнил я.

— А вот как аршин проглотил. — Унтер, сам того не заметив, расправил плечи, показывая. — Спина прямая, руки на столе. И говорит не по-нашему.

— По-французски, что ли? — не понял я.

— Не. По-нашему, да не по-нашему. — Демидов поискал слово. — Командует. Не просит, не рядится — приказывает, как на плацу. Может, и из наших, ну, служивых. Задачу поставил: кости переломать, рожу не трогать, до смерти не бить. И чтоб сказать при этом, что велено: мол, знай свое место, тля, и чужого не хватай. Деньги вперед — дал часть, остальное сверточком у корчмаря, ну, у Лиса отсчитаны.

Я слушал, и меня разбирало, воротник поднял и шарфом обмотался, да еще и Иван Иваныч, — какой-то дешевый фильм про шпионов.

Не выдержал и заржал.

В голос, откинувшись на чурбаке. Парни смотрели на меня как на тронутого. Демидов насупился:

— Чего ржешь-то?

— Да так. — Я утер глаза. — Иван Иваныча вашего вспомнил. Хорош гусь.

«Аристократия, мать ее. Схема-то родная, из девяностых. Солидный человек сам руки не марает — солидный человек едет на другой конец города, в чужой кабак, поднимает воротник и нанимает быков. Все как у людей».

— Сколько плачено? — хмыкнул я.

— Четвертной. — Демидов вздохнул. — И четвертной опосля, как сделаем.

— Богато. — Я поцокал языком. — А малому моему, стало быть, пятерку пожалели. Три дали, два зажали.

— Так то ж наши два рубля были б… — начал молодой и заткнулся, поймав взгляд старшого.

Кот у поленницы хмыкнул.

— Ладно. — Я поднялся с чурбака. — Все с вами ясно, служивые.

— Сеня. — Спица подошел ближе и понизил голос, но так, чтобы те слышали. — Чего с ними делать-то? Может, того?.. И в канал, никто не сыщет.

Двое у поленницы окаменели.

Рябой не сказал ничего. Стоял в стороне, привалившись к штабелю, и смотрел на меня — внимательно, с интересом. Ему было любопытно, что я решу. По его науке вопрос Спицы был законный.

Я покосился на служивых, пусть посидят, подумают о вечном, а сам задумался.

«Кончить — а смысл? Кто нанимал, я уже знаю, тут к бабке не ходи. Расскажут они, что провалились, — что изменится? Да ни хрена. Ну, затихарится полковник на месяц. И то вряд ли — упертый. А сына из корпуса он точно не заберет и из города не съедет. Зато два трупа появится, смысл марать руки? Да и вдруг заметит кто, а там полиция, разбирательство, не та цена».

— Не, — сказал я. — Живите, дяденьки.

Было слышно, как они выдохнули с облегчением, оба сразу.

— Но не задаром. — Я кивнул парням. — Обыскать. Деньги, ножи — все наше. Пальто снять и шапки тоже.

— Побойся бога! — взвился Демидов. — Мороз же!

— А ты бегом, — посоветовал я. — Тут до Лиговки полчаса резвым шагом. Заодно и подумаешь на бегу, как жить дальше. Нельзя быть таким жадным.

Сивый с Упырем работали быстро. Из карманов вытрясли девять рублей с мелочью, два ножа — один простенький, второй серьезный, в ножнах. Пальто стянули, шапки сдернули. Демидов сидел в одном пиджаке и глядел на меня.

— Корчмарю своему передайте, — сказал я, — что работа сделана. Пасли, мол, пасем, а он из приюта не вылазит и один не ходит. Пусть Иван Иваныч ждет. Долго ждет.

Демидов сощурился. До него доходило.

— А не передадим?

— А не передадите — сам передам. — Я наклонился к нему. — Передам на Лиговке, кому надо, что унтер Демидов с напарником взяли у заказчика четвертной, дела не сделали, а после сдали и заказчика, и Лиса первому встречному. За просто так сдали, даже не под ножом. Как думаешь, служивый, сколько ты после этого проживешь при своем ремесле?

Тишина стояла звонкая.

— Понял, — глухо сказал Демидов.

— Вот и славно. — Я выпрямился. — А теперь — бегом марш и в наш околоток больше ни ногой. Увижу — разговор будет короче.

Их подняли пинками и наподдали еще на дорожку. Молодой припустил сразу, старший похромал следом, оскальзываясь и оглядываясь, — в одних пиджаках, простоволосые, по морозу.

Спица глядел им вслед и ржал в голос. Шмыга свистнул по-разбойничьи, в два пальца.

— Тихо, — оборвал я. — Не на ярмарке.

Добычу разложили тут же, на чурбаке, при свете спички.

Девять рублей с мелочью.

— Кисет Старке пойдет, — распорядился я. — Ножи, Упырь, Спица, по руке