Барин - Дмитрий Шимохин

Бяшке надо было выговориться, а мне послушать.

— Продажи, Сень, идут — грех жаловаться, — частил он, поспевая за мной вприпрыжку. — За три недели двадцать костюмов ушло да семь пальто. Пальто — вещь, к Рождеству сметут: обновка, чтоб в церковь и в гости.

— В ту неделю, как Васяна взяли, что было?

Бяшка посерьезнел.

— Худо было. Два костюма всего. — Он загнул пальцы. — Перво-наперво Ольги нет, Анька одна, я при ней. Второе — народ же видал, как городовые крутили. Слух пошел: у сирот на прилавке нечисто. Кто и подходил — косился. Кузьма Петрович кряхтел, я уж думал — попросит нас с прилавка.

— Не попросил? — поглядел я на него.

— Не. — Бяшка ухмыльнулся. — Я ему за месяц вперед отдал, он и утих, а после и народ отошел: товар-то добрый, лучше на всем рынке нет, ну, или на заказ только. Нынче опять берут. Триста семьдесят с гаком чистыми. — Он выпалил это без запинки.

Я покосился на него, растут кадры.

«Триста семьдесят. Мастерская-то кормит получше иного дела, и это на дармовом сукне. Ну, теперь поглядим, что от нее останется на покупном».

— Слушай задачу. — Я на ходу вытащил Варин список. — Вот глянь, что надо нам. Варя говорит, по рубль сорок выйдет. Качество чтобы было, с Варей потом съездишь, и купите. Сторгуешь по рубль тридцать — с меня гривенник с аршина премии. Про нитки также не забудь и пуговицы. Нитки можно и с фабрики, бабы тащат да продают за копье, тут у Кота и Спицы спроси, они как-то брали.

Бяшка взял список, пробежал глазами, и губы у него зашевелились — считал.

— Сторгую по рубль двадцать пять, — сказал он с достоинством. — Ежели брать три куска разом и деньги на стол.

— Вот и займись, но сперва — другое дело. Веди меня к скупщикам.

— К каким это? — Бяшка насторожился.

— К тем, что золото берут. Часы, кольца. Кто у вас тут по этой части сидит?

— Ну, ты спросил. — Он хмыкнул. — Да их тут как блох. Есть Соломон Маркыч в рядах, есть Гусев у толкучки, есть еще Пантелеймоныч, только тот жулик, каких мало… А тебе на что?

— Часы ищу. Золотые, те, что якобы Васян взял. Мало ли, вдруг выронил где тот, а на Васю и спихнул.

Бяшка поглядел на меня внимательно.

— Понял, — сказал он. — Тогда начнем с Соломон Маркыча. У него товар чище всех.

Лавка Соломона Маркыча сидела в каменном ряду, под вывеской «Покупка и продажа золотыхъ и серебряныхъ вещей». За стеклом на черном бархате лежали часы, цепочки, пара портсигаров.

Сам хозяин — сухонький, в ермолке, с глазами добрыми и цепкими разом — вырос за прилавком раньше, чем звякнул колокольчик.

— Чем могу-с?

— Часы ищу. Золотые, мужские, с крышкой. — Я облокотился на прилавок. — Только не купить абы какие, а сыскать одни определенные. Не приносили ли вам на днях?

Глаза у Соломона Маркыча сделались еще добрее и еще цепче.

— Молодой человек из полиции?

— Помилуйте. — Я усмехнулся. — Какая полиция в мои-то лета. Оказия у меня: дружок мой, из хорошей семьи, посеял отцовские часы. По пьяному делу, чего уж. Теперь дрожит: батюшка узнает — со свету сживет. Вот я по дружбе и хожу, выкупить хочу. Плачу честно, без торга… почти.

— Почти, — с удовольствием повторил скупщик. — Какие же часы?

— Золотые, глухая крышка. Больше, каюсь, и сам не знаю — не мои ведь.

— Не приносили-с. — Он развел ручками. — Золото нынче вообще редко несут, все серебришко. Пожалуйте к Гусеву, а лучше — к Аграфонову в угловую, у него оборот.

«И ведь не соврал ни словом, а про конкурента доложил с удовольствием. Тонкий человек».

У Гусева часов тоже не оказалось, зато он час рассказывал, какие бывали.

Лавка Аграфонова сидела в углу ряда: тесная, полутемная, пропахшая лампадным маслом. От такого запаха хочется проверить, на месте ли кошелек.

Хозяин, плотный, бородатый, глянул поверх очков и опять уткнулся в газету. Я повел глазами по витрине — ложки, цепочки, портсигар с вмятиной…

И тут я увидел, на бархатной подушке лежали часы. Золотые и с глухой крышкой.

— Эти вот. — Я постучал пальцем по стеклу, скучая. — Покажи-ка.

Аграфонов отложил газету. Поднялся неторопливо, выложил часы на сукно и остался стоять.

Я откинул крышку, золото по гурту затерто до тусклости — вещь пожила, походила по рукам.

— Они? — Аграфонов следил за моим лицом скучным взглядом.

— Похожи. Сильно. — Я захлопнул крышку. — А скажи-ка, любезный: кто принес, когда?

— Вот этого, барин, у нас не спрашивают. — Он накрыл часы ладонью. — Принес и принес. Товар чистый, не сумлевайтесь.

— Верю. Сколько?

— Сто рублей.

Я поглядел на него с интересом, а он на меня.

— Любезный. Золота тут на полсотни, механизм не первой молодости, завтра и встать может, крышка тертая. Красная цена шестьдесят.

— Девяносто. Вещь-с.

— Шестьдесят пять и то потому, что дружка жалко.

— Восемьдесят, и ни копейкой ниже, самому дороже встали, — отбрил он меня.

— Семьдесят, — сказал я и выложил деньги на прилавок веером. — И расписку.

Аграфонов поглядел на деньги. Деньги глядели на Аграфонова.

— Какую еще расписку? — насторожился он.

— Обыкновенную. Что продал ты мне, такому-то, часы золотые с глухой крышкой, за семьдесят рублей, числа нынешнего. — Я улыбнулся ему честнейшей из улыбок. — Ты пойми, любезный. Я эти часы дружку верну, а он их батюшке в комод подложит. Да вдруг дружок о том забудет, а я и напомнить смогу. Ведь у меня бумага: куплено честь, по чести, в лавке, при свидетелях. Всем спокойно — и тебе первому.

— Мы расписок не пишем, — угрюмо сказал Аграфонов.

— А ты напиши. — Я добавил к вееру рубль. — За труды.

Рубль решил дело. Аграфонов покряхтел, добыл из-под прилавка четвертушку бумаги, чернильницу и, высунув от усердия язык, соорудил корявую, но вполне годную расписку. Число, сумма, приметы часов, подпись с завитком.

Я убрал часы во внутренний карман, расписку — за пазуху. Часы легли к сердцу тяжело и ладно.

Бяшку я отправил в лавку да воевать за сукно, а сам взял ваньку и двинул на Моховую.

Марк Давидович принял меня без ожидания. На зеленом сукне его стола уже лежала тонкая папка, и по тому, как он ее поглаживал, я понял: улов есть.

— Присаживайтесь, Арсений Иванович. — Он дождался, пока я сяду, и раскрыл папку с видом фокусника, достающего голубя. — Ну-с. Про вашего