Барин - Дмитрий Шимохин

— Ну, спасибо, любезный. — Я положил ему в рукавицу полтинник. — Жаль, для нас квартиры нет. Четыре комнаты — тесно, маменька привыкла широко.

— Понимаю-с! — Дворник просиял и сдернул шапку. — Заходите, барин, ежели чего. К весне поболе освободится.

Я вернулся к саням.

«Одиннадцать с полтиной за угол. Платит через раз. Обеды по праздникам. Такому золотые часы с крышкой и во сне не снились — такой их в окне у часовщика разглядывать боится».

Ванька дремал на облучке, где велено.

— На Мясную в Коломну.

Доехали за час, я вылез и расплатился, двинувшись к дому.

Знакомая черная лестница, третий этаж, тепло от дверей. Я поднял было руку постучать — и замер.

За дверью орали. В два голоса, во всю грудь, вперехлест — стоял такой бабий ор, что дрожала филенка. Один голос был Пелагеин, хриплый, знакомый. Второй — неизвестный, грудной, и слова в нем шли не наши: раскатистые, с клекотом, со звоном.

«Режут там кого, что ли?»

Я толкнул дверь. Не заперто — и прошел внутрь, пара шагов по коридору, и я оказался в комнате, которая сейчас была разделена занавеской.

Возле печурки, что заменяла плиту, друг напротив друга стояли двое. Пелагея — руки в боки, платок сбился, щербатый рот раскрыт на всю ширину, а напротив такая же чернявая баба лет сорока, сухая, смуглая, в цветастой шали поверх темного платья. Она тоже держала руки в боки и тоже орала, отчего серьги у нее ходили ходуном.

— … а я тебе говорю: сначала мясо, потом лук! — гремела Пелагея.

— Но! Но-но-но! — Чернявая замахала пальцем перед ее носом. — Примеро себойя! Лук! Лук примеро, качорра!

— Сама ты качорра!

— Кьен? Йо! Вейнте аньос на камбузе!

Увидели меня они одновременно. И разом замолчали.

— Сенька! — просияла Пелагея всем щербатым ртом. — Явился! А мы тут это… — Она поискала слово и нашла: — Беседуем.

— Слышал я вашу беседу. С улицы.

— Дык это не ссора. — Пелагея замахала руками. — Это гишпанский темперамент, она завсегда так, ты не пужайся. Знакомься вот. — Она с гордостью, как ярмарочный зазывала, повела ладонью. — Сеньора Тереза. Всамделишная гишпанка!

Чернявая выпрямилась, подобрала шаль и наклонила голову с таким достоинством, будто мы были при дворе.

— Буэнос диас, — сказала она. И прибавила по-русски с чудовищным клекотом: — Здрастуй, ба-рин.

— Она у боцмана жена была, у гишпанского! — зачастила Пелагея. — Он с барка списался, тут при порте служил, такелажником. Ну и ее к себе выписал, она морем приплыла. А в позапрошлом годе помер, царствие небесное, а она осталась. Куда ей плыть-то, столько лет тут! Шитьем живет, как я раньше. Ты ж сам велел: найди, кто гишпанскому выучит. Ты велел — а я нашла! — Пелагея сияла так, что на кухне было светло без лампы.

— И как учеба? — вылетел из меня смешок.

— А во как! — Пелагея набрала воздуху, свела брови и старательно, по слогам, выдала: — Буэнос диас. Мучас грасиас. Пор фавор. Кесо — это сыр. Сердо — это свинья. — Она загнула пальцы и победно поглядела на меня. — А еще я это, как его… Но пасаран!

— Это-то тебе зачем? — охренел я.

— А красиво! — отрезала Пелагея. — И вот еще: карахо! Это я теперь заместо прежнего говорю, ежели чего уроню. Тереза говорит, у них так все благородные ругаются. По-благородному, стало быть, выходит.

Тереза, услышав свое имя, важно покивала.

«Господи. Одна щербатая с Лиговки, вторая — боцманша из Кадиса, и ведь спелись. Вот что значит — родственные души».

Из комнаты, из-за занавески, донеслось мрачное:

— Пришлый. Ты, что ль?

Я отодвинул занавеску.

Рябой сидел на кровати, одетый, с видом человека, отбывающего каторгу. Раздался он за эти месяцы обратно в свою бычью стать, и силища от него шла, но глаза были тоскливые.

— Они цельными днями этак, — сообщил он вместо приветствия и кивнул на кухню. — С утра до ночи. Одна по-нашему орет, другая по-своему, и обе довольны. Я уж жалеть начал, что тогда не помер.

— Здоров, как гляжу, — хмыкнул я.

— Здоров, — мрачно согласился Рябой. — Жру, сплю, в стенку гляжу. Пришлый, ты мне дело обещал. Где дело? Я тут скоро сам с ними лопотать начну, по-гишпански.

Я еле удержал лицо, сел на табурет и оглядел его.

— Скучаешь, стало быть?

— Вою, — рыкнул он и подался вперед, кровать скрипнула. — Я ж не жеребец племенной, чтобы меня в стойле держать да овсом кормить. Мне работа нужна.

— А в остальном как? — прищурился я, оглядывая его.

Рябой потемнел разом. Скула дернулась.

— Да чего там. — Он потер костяшки о ладонь. — Неделю тому подловили меня в бане двое. Вежливо так: Добрый, мол, кланяется, зайти велит. Ну я и зашел, чего мне. Сидит в задней комнате в чайной у Фомича, чай пьет с баранками. — Рябой скривился. — Да говорит: живой, значит, да на свободе? И как же так вышло? Потом рукой махнул: «Я тут свою артель держу. Как Козырь-то помер, но ты, поди, знаешь. Людей верных мало. Иди ко мне. Старое забудем».

— А ты? — нахмурился я.

— А я говорю: спасибо за честь, только я теперь сам по себе. — Рябой усмехнулся углом рта, и шрам поехал. — Он с лица сменился. Как это, говорит, сам по себе? Сами по себе у нас на Волковом лежат, рядами. Ты, говорит, либо мой, либо ничей, а ничейных не бывает.

— И?

— И слово за слово. — Рябой поглядел на свои кулаки. — Двое его сунулись меня под локотки взять. Одного я плечом снес, второго об косяк приложил, стол на Доброго перевернул. — Он засопел. — Ушел дворами. Еле ноги унес. Честно скажу, он мне житья не даст. Искал уже, вот и сижу тут кукую.

— Добрый, значит, обиделся, — констатировал я.

— Добрый не обиделся. — Рябой поднял на меня глаза, и в них ничего веселого не было. — Добрый запомнил.

«Богат нынче Петербург на памятливых».

Я помолчал, прикидывая. Это была забота не на сегодня — но на скорое завтра.

— Ладно, о Добром — отдельный разговор будет, и скоро, а теперь дело.

Рябой подобрался весь.

— Говори.

— Приют помнишь?

— Конечно, разве забудешь? — хмыкнул он.

— Напротив ворот пивная, вдалеке, но все же. Придешь туда к шести и сядешь. Возьми пиво, сиди, скучай, в разговоры не лезь.

— А делать что?

— Ждать. — Я поднялся. — Может статься, нынче вечером надо будет поработать кулаками. Понадобишься — за тобой прибегут,