Барин - Дмитрий Шимохин

— Голубь — это было сильно, — вставил Шмыга.

— Не перебивай. Зашел, значит. Не орал, к порядку не звал. Встал у доски и стоит. Молчит и смотрит. Минуту стоит, другую. — Спица поднял палец. — И вот веришь, Сень, — сами затихли. Все. Даже голубь.

— Выправка, — с пониманием прогудел Сивый. — Военная кость.

— А потом сего было! — Яську распирало, он аж подпрыгивал. — Он пло войну лассказывал! Пло тысясю восемьсот двенассатый год! Как фланцуз Москву позог, а мы его гнали! И пло молоз, и пло калаулы, и как в стлою ходят!

— Строй показывал, — перевел Кот. — Во дворе. Полчаса всего, а орава ходила — любо-дорого. Малышня теперь везде парами ходит, в ногу. В нужник — и то строем.

— Дистансия! — гордо сказал Яська. — Он говолит: делзи дистансию! Я тепель везде делзу!

— А кто дурит на занятии — тот стоя слушает, — добавил Спица. — Как в карауле. Сычев с галерки попробовал языком трепать — простоял до конца столбом и больше не трепал.

Я усмехнулся и отхлебнул из кружки.

— А он вроде и французский должен был? — пожевал я губы.

— Ну-у… — Спица поскреб затылок. — Бонжур, мерси. Пыхтим. Он говорит: язык — это тоже строй, покуда шагать не выучитесь, бегать не дам. Хитро завернул.

«Ишь ты. Взял ораву с первого захода, в субботу придет — потолкую. Любопытно, что он сам про моих обалдуев скажет».

Разговор покатился дальше — про то, как мадам воспитательница развела девчонок по рукоделиям и Варя с ней уже поцапалась из-за кроя, потому что Варе в мастерской никто не указ, как малышня выменивает у Яськи право потрогать кирпич, а он плату берет, но трогать не дает…

— Это музейный поядок! — отбивался Яська от общего хохота. — В музеях луками не тлогают! Смотлят!

Стая ржала. Упырь у стены улыбался в темноте — я видел, как блестят зубы. Шмыга подливал всем чаю с хозяйским видом. Хорошо сиделось, тепло, а я слушал вполуха и думал о тех двоих. Малышню про меня выспрашивали. Упырь говорит — лиговские, а выправка солдатская.

Грек? Не сходится, и грековы люди портовые, наглые, ходят вразвалочку. Эти другие.

Полиция? Тоже нет.

«Тогда кто? Граве, что ли?» Я повертел эту мысль так и сяк.

Старик остался тогда с носом, вот только не сходилось и тут: Граве — это свет, бумаги, попечители, кляузы по инстанциям. Дуэль, на худой конец, а тут топтуны с Лиговки. Не барский почерк.

«Не знаю. Надо разбираться».

— Кот, — позвал я.

Он обернулся на полуслове.

— Поди сюда, дело есть. — И приподнялся.

Мы отошли к слуховому окну, где потемнее. Стая деликатно загудела громче.

— Завтра с утра глянь: стоят ли те двое, — начал я.

— Гляну, — кивнул он.

— Если стоят — подойдешь к ним.

— Как — подойду? — Кот аж опешил.

— Ногами, — сказал я. — Подойдешь и скажешь: «Слыхал, вы Сенькой приютским интересуетесь, что нынче воспитанник Адельсон. Могу помочь, но не задаром».

Кот смотрел на меня секунды три. Потом оглянулся на стаю и понизил голос:

— Сень. Ты чего удумал?

— Слушай и запоминай. — Я говорил тихо, глядя мимо него в заиндевевшее окно. — Ты на меня в обиде. Крепко и всерьез. Я тебя прилюдно унизил и растоптал. Вот с этой обидой ты к ним и выйдешь.

— Так не было ж такого… — моргнул он.

— А им откуда знать, чего было? — Я покосился на него. — Они через ограду с малышней болтали. Малышня и подтвердит: Кот со Спицей дрались, Сенька ругался. Все сходится.

Кот медленно кивнул.

— И чего я им предложу? — протянул он.

— Меня. — Я усмехнулся. — Скажешь: «Сами вы к нему не подберетесь. А я могу вечером вывести его куда скажу». Есть, мол, проулок тихий по дороге на Апрашку: «Я его туда поведу, будто за делом, а вы уж дальше сами. Мне, что с ним будет, плевать, лишь бы на меня не подумал».

— А поверят? — прищурился он.

— Вот для того две вещи нужны. — Я поднял палец. — Первое: деньги вперед у них проси. Сначала десять рублей, а как начнут торговаться, на пяти сойдись, но стой крепко. И не проси, а требуй. Обиженный, который хочет и поквитаться, и заработать, — это по-людски, такому верят.

— А второе? — кивнул Кот.

— А второе — скажешь, чтоб тебе по морде дали, — заржал я.

Кот поперхнулся.

— Чего⁈

— Того,— оскалился я. — Скажешь: «Пришлый — зверь, мстительный, подозрительный. Ежели что сорвется, он первым делом на своих подумает. А так — я и сам битый: шел мимо, мне прилетело, какой с меня спрос». Пусть приложат.

Кот стоял, смотрел на меня и трогал скулу — там еще доцветал синяк.

— У меня, между прочим, и так есть, — буркнул он.

— Ну, будет новый, — улыбнулся я.

— Вот спасибо, — с чувством сказал Кот.

— Обращайся. — И я хлопнул его по плечу.

Он помолчал, соображая, а потом прищурился:

— Сень. А на кой это все? Ну, подойду, ну, возьму пятерку. Дальше-то что? Ты же не пойдешь в тот проулок… — Он осекся. — Или пойдешь?

— Пойду, — кивнул я. — Вместе пойдем.

— Сдурел? — У Кота аж глаза округлились.

— Со мной пойдешь ты. А остальные следом. — Я повернулся к нему. — Смотри, какая штука выходит. Я про этих двоих не знаю ничего: кто, чьи, чего им велено. Ловить их так — спугнем. А тут они сами придут в тихое место, которое выбрал я. Там и спросим: кто такие и от кого.

Кот думал долго, а я не торопил.

— А если их не двое придет? — спросил он наконец. — Если пятеро?

— Значит, узнаем, что у того, кто их послал, есть деньги на пятерых.

— А если они мне не поверят? Спросят: «А чего ты сам к нам пришел, мы тебя не звали?»

— Так они вопросы задавали, сами полезли, у нас про то каждая собака знает. И ты один додумался, что на этом заработать можно. И еще, Кот: не цепляйся к ним. Сказал свое — и жди. Начнут мяться — пожми плечами и иди прочь: не хотите, мол, как хотите. Жадный и обиженный не уговаривает, уговаривает подсадной. И проулок потом присмотри.

Кот покивал. По лицу было видно: план ему не нравится и нравится одновременно.

— Сень. Последнее. — Он глянул