Барин - Дмитрий Шимохин

— В восьмую могу, — сказал он, помолчав. — Там девять человек, и все по бумагам: подлог, растрата, один вексельный. Народ смирный, мордобоя не будет.

— Сколько? — спросил я в лоб.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ты, я гляжу, прямой, — буркнул он сам себе.

— Я не хочу отнимать у вас время, Иван Спиридоныч, и торговаться не стану, скажите цену — заплачу.

— Десять рублей, — сказал он ровно. — И не мне, у меня надзиратели по восемнадцать в месяц получают, а сидят по двенадцать часов. Разве на это проживешь?

Я положил червонец на подоконник.

Он не притронулся.

— Переведу нынче же к ночи и приказ дам, чтоб не трогали. — Он снова взялся за ведомость. — Что еще?

— Вторая просьба труднее, — задумчиво протянул я.

— Я слушаю, — заинтересованно покосился он на меня.

— Мне надо его увидеть, — сказал я твердо и посмотрел прямо в глаза.

Иван Спиридоныч поднял голову.

— Свидания по разрешению судебного следователя, — сказал он. — Письменному.

— Знаю. Директор наш к нему ходил. Следователь дела в глаза не видел и когда увидит — неизвестно. Может, через месяц.

— Так и есть, — пожал он плечами безучастно.

— Иван Спиридоныч. — Я подошел на шаг ближе. — Я не прошу его выпустить. Не прошу возможности с ним поговорить наедине и ничего передавать тайно. Ставьте своего человека при дверях, пусть слушает каждое слово. Мне нужно четверть часа и чтоб он увидел, что о нем помнят. Он там один, ему пятнадцать, и он думает, что его бросили.

Старший надзиратель молчал долго, а потом отложил ведомость, подошел к двери и выглянул в коридор — влево, вправо, и прикрыл.

— Смотритель нынче в градоначальстве, — сказал он, не оборачиваясь. — Будет к семи.

Я ждал.

— Каморка при конторе. Четверть часа, и ни минутой больше. Мой человек стоит в дверях и не выходит. — Он повернулся. — И вот еще что, ежели кто спросит — ты его брат. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Двадцать рублей, — сказал Иван Спиридоныч. — Это уже мне. Я за это местом рискую, и не говори, что дорого.

— Не скажу, — выдохнул я и отсчитал двадцатку. Он взял, сложил вдвое и убрал в карман мундира — не глядя и не пересчитывая.

— Жди. Позовут.

Ждали еще с полчаса.

— Иван, — сказал я. — Ты со мной не пойдешь.

Он со вздохом кивнул.

— Сеня, ты ему скажи, что мы тут, чтоб он знал, что вся стая тут.

— Скажу, — улыбнулся я, а там и меня позвали.

Надзиратель — молодой, конопатый, с ключами на поясе — провел меня узким коридором, где стены были выкрашены на два аршина зеленой краской, а выше побелены, и побелка сыпалась.

Пахло так, что я на секунду сбился с шага.

А поверх всего еще тот особенный, ни с чем не сравнимый запах, который стоит везде, где много людей живут взаперти и мыться им негде.

«Знакомо. Господи, до чего знакомо».

Я это уже нюхал. В другой жизни, в другом веке, в другой стране — и запах был точно такой же.

Каморка при конторе оказалась глухой комнатой в два шага шириной. Стол, две табуретки, лампа под жестяным колпаком коптила и потрескивала. Окна не было.

— Сюда садись, — сказал конопатый и встал у двери, сложив руки.

Я сел и вытянул ногу, за стеной прогремели шаги. Лязгнуло, и дверь отворилась, ввели Васяна.

Стоял он, ссутулившись, руки держал перед собой, ладонями внутрь, будто прятал, и головы не поднял.

Он так постоял, глядя в пол, а потом медленно, будто с усилием, поглядел и, увидев меня…

Дернулся.

Я усмехнулся как ни в чем не бывало.

— Ну, здравствуй, герой.

Глава 5

Глава 5

Он вскинулся и посмотрел, словно не узнавая, а потом лицо у него разом разгладилось.

— Пришлый?.. — прошептал он.

— Я. Садись.

— Пришлый! — Он рванулся вперед, и конопатый у двери шевельнулся. — Ты… да как же… ты ж в Москве!

— Был в Москве, уже вернулся. Сядь, говорю.

Он опустился на табурет, и тот жалобно скрипнул. Глаза у него были мокрые и совершенно счастливые, а потом все это погасло. Плечи опустились, взгляд поехал вниз, к столу, и дальше к рукам.

— Не брал я эти чертовы часы, — глухо выдавил он.

— Знаю, — кивнул я.

— В морду ему сунул. Один раз. — Он поднял на меня глаза. — За шиворот взял и в морду. Карманов его я не касался, Пришлый. На кой они мне…

— Знаю, Вася, — оперся я трость.

— А они пишут… — Он сгорбился и потер большим пальцем костяшки другой руки — они были сбиты.

Молчал он долго, а потом заговорил — тихо, не поднимая головы, будто в стол:

— Прости меня, Пришлый.

— За что?

— Виноват я. Подвел вас. — Голос у него сел. — А я… как всегда, и вам, поди, неприятностей принес, подвел всех и тебя.

— Дурак ты, Вася, — сказал я. — Знатный дурак.

Он вскинул голову.

— Лавка стоит, торгует. Приюту ничего не сделалось. А ты дурак не оттого, что вступился. — Я подался вперед. — А что не утерпел: отвел бы в проулок и объяснил. Тихо. Сколько тебя учи, а ты все по граблям. Может, хоть тут поумнеешь — место для науки самое подходящее.

Васян засопел и опустил глаза.

— А за остальное не переживай, — сказал я. — Вытащу я тебя, ты ж меня знаешь. — И подмигнул ему.

Он поглядел на меня — недоверчиво, исподлобья. Потом вздохнул, глубоко, всей грудью, словно с плеч сняли груз.

— Спасибо, Пришлый, — пробормотал он еле слышно. — За все спасибо и за учебу тоже. Только, видать, не в коня овес…

— Овес в коня. Конь ленится, — хмыкнул я. — Слышал, что за одного битого трех небитых дают, вот и с тобой, видимо, так.

— Может, и так… — Он шмыгнул носом и вдруг спохватился: — А сам-то ты как? Рука чего?

— Держусь. Подрался вот.

— Ты⁈ — Васян аж привстал с табурета. — С кем⁈

— Да так, невежливые люди попались. — Я пожал плечами. — Пришлось объясниться.

Глаза у него загорелись, и через минуту передо мной сидел прежний Васян.

Конопатый у двери издал звук, подозрительно похожий на смешок, и закашлялся в кулак.

— Время, — буркнул он, откашлявшись.

Я поднялся, опираясь на трость.

— Тебя нынче переведут. Камера потише, народ смирный, по бумажным делам. Там полегче будет, и передачу передадут — наши собирали.

Васян сглотнул, челюсть у него дрогнула, он сжал зубы и отвернулся к стене.

Потом встал