Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

“Чисел”, в круге Фондаминского, на Монпарнасе, где один вдохновенно восклицал: “Гете пошляк”. Другой задумчиво возражал ему: “Не все формулы еще можно раскрыть”. Третий вмешивался в это “столкновение мнений”: “Столица русской литературы, несомненно, не Москва, а Париж!” И потом все хором принимались обсуждать предстоящий послезавтра диспут, где со ссылками на К. Леонтьева, Розанова, Киркегора, Плотина и даже Победоносцева будет поставлена и наконец разрешена “необычайно важная” проблема: “От чего нам стало скучно?”».

Скуку и равнодушие к тому, что должно быть настоящим и болящим, – к судьбе России – не может простить Иванов Адамовичу. Имя Фондаминского и «Круг», как видите, мелькнули в статье. Иванов возвращается к заседаниям на квартире милейшего Ильи Исидоровича. Он вспоминает, реконструирует процесс обсуждения настоящего и будущего, в ходе которого историческая Россия и СССР в головах «круговцев» начали сближаться, отражаться, а потом и слились в единое целое:

«Роль “катализатора” в этом процессе сыграла ненависть к фашизму. И чем больше эта ненависть возрастала – тем слабей становилась академически отвлеченная вражда к Сталину. Его место врага № 1 прочно занял Гитлер. “Путь” Бердяева, “Круг” Фондаминского, салоны, салончики, разные кружки и “экипы” с каждым днем приобретали все большее сходство с заводами, лихорадочно, в четыре смены работающими на оборону. Они на нее и работали по-своему, на оборону от Гитлера, Муссолини, Франко. К последним требовалась от адептов нерассуждающая, стопроцентная непримиримость. К Сталину, как возможному союзнику против “общего врага”, соблюдали “выжидательный”, почти дружественный, нейтралитет…»

Близость имен Фондаминского и Бердяева не случайны. Николай Александрович хорошо чувствовал изменение ветра, умел быстро и почти незаметно для окружающих перестроиться на половине фразы. Словесная эквилибристика философа многих погружала в своеобразный транс. Но на Иванова она не действовала. Я уже цитировал поэта А. Полякова. Когда Иванов попытался снять с себя обвинения в сотрудничестве с немцами, в качестве признания определенной вины прозвучала ссылка именно на конфликты внутри «Круга»:

«Вы поймете, я думаю, что кроме хамления Бердяеву в “Круге” покойного Фондаминского, других грехов этого рода я не имел».

Статья начинается с эпиграфа из книги Адамовича, в которой утверждается, что в Советском Союзе отсутствует «эксплуатация человека человеком, нет ни праздных, ни привилегированных». Заканчивается Ивановская статья также цитатой – из воспоминаний Иванова-Разумника. В 1937–1938 годах почтенный критик благодаря своему эсеровскому прошлому в очередной раз попал в объятия компетентных органов. Его дело вел лейтенант Шепталов. Так как Иванов-Разумник обладал богатым опытом общения с чекистами, следственные действия двигались с возмутительно низкой скоростью. Шепталов был вынужден доложить об этом наверх. Один из допросов неожиданно посетило начальство:

«– Писссатель! Иванов-Разззумник! Вы изволили адресовать нам сегодня ваше заявление? Вы позволяете себе обращаться к нам с требованиями? Вы, господин писатель, требуете соблюдения закона? Да знаешь ли ты, болван, что для тебя закон – это мы! Знаешь ли ты, писательская сволочь, что мы в котлету можем превратить тебя с твоим законом… твою мать! Это тебе не тридцать третий год, когда с вашим братом церемонились! Вот позову сейчас сюда наших молодцов, и они тебе с твоим законом покажут кузькину мать… твою мать! Дерьмо собачье, ты должен дрожать перед нами и во всем сознаться, а не голодовкой угрожать! Испугал, подумаешь… твою мать! Смеешь наглые требования предъявлять… твою мать!

И постепенно доходя до дикого крика, завопил:

– Встать, когда я с тобой разговариваю!

Продолжая сидеть и стараясь внешне быть спокойным, но внутренне весь дрожа от этого ливня грязных оскорблений, я спросил согнутую над бумагами спину:

– Гражданин следователь Шепталов, это с вашего разрешения и в вашем присутствии производится такое гнусное издевательство над писателем?

Спина ответила (следователь не обернулся):

– Я не имею права вмешиваться: с вами говорит начальник отделения.

А начальник отделения, прийдя в совершенное неистовство, продолжал вопить, потрясая кулаком:

– Встать, или я сейчас тебе в морду дам! Встать, или я тебя вместе со стулом вышибу из этой комнаты! Встать… твою мать, говорят тебе!

Снова обращаясь к спине и снова стараясь, чтобы голос мой не дрожал (думаю, что это мне плохо удавалось), я сказал:

– Следователь Шепталов, заявляю решительный протест против такого подлого обращения. Можете передать вашему начальнику, что он не услышит от меня ни одного слова.

– А, ты, сволочь, не желаешь со мной разговаривать! А, ты не желаешь встать передо мной! Ну ладно же! Не хочу об тебя рук марать! Вот сейчас позову вахтера, увидишь тогда, куда вылетишь вместе со своим стулом! Писссатель! Иванов-Разззумник… твою мать!»

Иванов предлагает читателю игру: заменить фамилию Иванова-Разумника любой другой. Например, на Адамовича:

«Рекомендую читателям попробовать. Получается, право, забавно…»

Статья об Адамовиче не вызвала такого же отклика, как текст об Алданове. Все силы главного редактора «Возрождения» в то время были брошены на смягчение суждений об авторе «Истока». К тому же Адамович не был членом партии народных социалистов, да и в негласном рейтинге русского сообщества он находился ниже респектабельного Алданова. Нужно сказать, что в 11-м номере «Возрождения» имя критика упоминается Ивановым еще раз, но как бы по касательной. Сразу после статьи о старом друге следует текст «критика» – небольшая заметка «“Новоселье” на новоселье». Речь в нем идет о журнале «Новоселье», который первоначально печатался в Нью-Йорке на средства Софии Прегель. В 1940 году она успела выехать из оккупированной Франции в Америку. Там она получила американское гражданство. Неплохое финансовое положение позволило ей заняться издательской деятельностью и помогать оставшимся в Европе литераторам. Многие из них предсказуемо становились авторами «Новоселья». Из письма Прегель прозаику и поэту Владимиру Корвин-Пиотровскому от 19 декабря 1945 года:

«Гонорар за стихи не плачу в Нью-Йорке, но Вам, как парижанину, пошлю за них посылку (в ближайшие дни). Это лучше гонорара, и мне обходится значительно дороже».

Нужно отдать должное Софии Юльевне – она не лукавила. Действительно, посылки могли обходиться ей дороже гонораров по причине катастрофически низких ставок. Так, она предложила прозаику с именем Георгию Гребенщикову «максимальную ставку» – семьдесят пять центов за полную журнальную страницу. С заокеанскими авторами редактор состояла в мотивирующей переписке. Из письма «бунинскому воспитаннику» – Леониду Зурову от 18 июля 1946 года:

«Прилагаю письмо, кот<орое> вчера для Вас получила. Уже в прошлом письме подтвердила получение Вашего прекрасного рассказа.

15-го отправила Вам посылку. В ней: шоколад, сосиски, чай, бульон в кубиках, варенье, мед, жир, паштет печ<еночный>, сушеные фиги, изюм, леденцы, ирисы, папиросы (3 пакета)…»

В ответном письме Зурова от 18 сентября читаем:

«Премного благодарю – посылка прекрасная, все дошло в полной целости и сохранности, папиросы курил с наслаждением».

В 1948 году Прегель