Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

— Почему же нет?

— Потому что это было бы для меня высочайшим из наслаждений, а на мою долю наслаждений-то и не осталось. А тот шейх совсем не такой человек, который запросто позволит себя схватить.

— Ба! Да ты, кажется, считаешь его храбрым человеком! А вот я видел его совсем другим. Со мной было только двое спутников, мы втроем взяли в плен не только его, но еще и тринадцать его воинов, причем ни один из них не осмелился сопротивляться. Причем все они были вооружены и сидели на великолепных лошадях.

Тут шейх поднялся с молитвенного коврика и воскликнул с пафосом:

— О Аллах, Аллах, благодарю тебя! Все опять стало так хорошо! Эти собаки пойманы — для моей души это прямо райское удовольствие, а то, что четырнадцать аюнов захвачены всего тремя храбрецами, продлит мою жизнь на долгие годы! Какой позор для них… какой позор! Ты, эфенди, должен мне рассказать, как все это произошло, но прежде поведай мне, что ты сделал с собаками, попавшими в твои руки. Ты их убил?

— Нет. Христианин не может убить даже своего злейшего врага. Месть — дело Божие. Они еще живы и содержатся при мне.

— Живы и в твоей власти! Что ты сделаешь с ними? Скажи мне… скажи это мне поскорее!

Он почти дрожал, ожидая моего ответа.

— Я передам их тебе.

Произнеся эти четыре слова, он снова опустился на коврик, став передо мной на колени, схватил мои руки и спросил, почти взревев от волнения:

— Это правда… правда? Ты не изменишь своего решения?

— Да, я выдам их тебе, но, конечно, только тогда, когда ты выполнишь поставленные мною условия.

— Я выполню их… выполню! О Аллах, о Мухаммад! Мы получим в руки четырнадцать аюнов — четырнадцать, и среди них — самого шейха! Мы сможем насладиться местью! Им придется отдать свои жизни! Их кровь прольется…

— Стой! — прервал я его вдохновенную речь. — Им не должна угрожать опасность.

— Как? — спросил он озадаченно. — Нам надо отомстить за четырнадцать смертей, мы получаем в руки четырнадцать своих извечных врагов и не смеем им отомстить? Это же невозможно! Ничего подобного еще не происходило на этой земле. Да все будут смеяться над нами, посчитают нас людьми без чести, которые вытерпят любое оскорбление, простят даже убийство!

— Нет, никто так не подумает о вас, потому что все будут знать, что вы отказались от мести за цену крови.

— Эфенди, нам трудно будет понять это условие!

— Трудно? Тогда вы ни за что не получите аюнов.

— Но ты забываешь, что и твои условия не будут выполнены!

— Я ничего не забываю. Это ты забыл, что находишься в моей власти. Триста солдат стоят с той и с другой стороны ущелья. Вы не сможете отсюда выйти. А еще сотня стрелков расположилась на высотах. Ваши пули их не заденут, а они смогут убирать вас одного за другим, и вы никак не сможете помешать стрелкам. Мне достаточно только подать знак, и наши ружья заговорят. Что ты тогда сможешь сделать?

Он мрачно посмотрел в землю, а через некоторое время ответил:

— Ничего, совершенно ничего! Мы были слишком беспечны, нам не следовало оставаться в этом ущелье.

— Да, вы хотели нас здесь захватить, а теперь сами попали в западню, из которой без нашего согласия не выберетесь. Знаешь, мне некогда убеждать тебя. Даю тебе на размышление пять минут. Итак, запомни. Я требую выдачи англичанина и господина ратей. Вы также отдадите все, что отобрали у них и у меня. Кроме того, я требую выдачи коларази Калафа бен Урика. За это я передаю вам четырнадцать аюнов при условии, что вы соглашаетесь на выкуп. Кроме того, я выпущу вас из ущелья и позабочусь о почетных условиях мира с пашой.

— Которому мы должны уплатить подушную подать?

— Разумеется. Я полагаю, что он не сможет от нее отказаться, ведь он живет за счет налогов. Он же не бедуин, живущий своими стадами.

— Но эта подать слишком высока для нас! Стада надо сначала вырастить.

— Ты кое-что позабыл: четырнадцать сотен верблюдиц. Часть из них могла бы пойти в уплату долга.

— Аллах велик! Четырнадцать сотен верблюдиц! Да это же намного больше, чем надо заплатить паше. Большую часть скота мы, выходит, сохраним у себя и сможем значительно увеличить наши поредевшие стада.

— Да. Ну, теперь ты видишь, как я о вас позаботился. А женщина по имени Глате, любимица вашего племени, должна получить награду за пережитые ею ужас и мучения. Она бедна, но я пообещал сделать ее богатой. Улед аюн должны дать и ей сотню верблюдиц.

— Эфенди, твоя доброта велика, а твои руки благословляют каждого, кого они коснутся! Но общее число верблюдиц достигнет пятнадцати сотен, а это слишком много.

— Но не для аюнов, ведь они же так богаты.

— Но подобная жертва значительно уменьшит их богатство!

— Это меня не волнует! У них богатства убудет, у вас прибудет.

— Верно, но как раз поэтому я и сомневаюсь, что они согласятся на такую высокую цену.

— Они вынуждены будут согласиться, потому что выбора у них нет: либо высокий выкуп, либо смерть, а любой предпочтет скорее отдать все свое состояние, чем умереть. Я буду посредником между вами и ими; ты можешь быть уверен, что я не скину с выкупа ни единой верблюдицы.

— Они могут согласиться, но не сдержат слова!

— Бред! Четырнадцать аюнов будут освобождены не прежде, чем внесут дине полностью, без каких-либо скидок.

— Ты не знаешь этих людей. Они отложат выплату, а тем временем вооружатся и нападут на нас, чтобы освободить пленных и ничего не заплатить.

— Нет, этого не случится. Ведь пленников вы держите как заложников и, само собой разумеется, скорее убьете, чем позволите отбить.

— Это так.

— И кроме того, подумай еще об одном обстоятельстве, о котором ты, кажется, позабыл. Я посодействую вам в получении исключительно высокого выкупа за кровь, чтобы вы смогли заплатить налог. Мы с войском уйдем не раньше, чем он будет внесен. Значит, мы подождем, пока улед аюн не уплатят дине. До этого времени мы останемся с вами, будем вашими гостями, в случае необходимости будем сражаться на вашей стороне. В наших интересах дать аюнам короткий срок для платежа; выходит, им не удастся найти время и вооружиться. А если они, несмотря ни на что, будут настолько глупы, что захотят напасть, мы вступимся за вас и поддержим в бою. Тогда аюны будут уничтожены или, по меньшей мере, притихнут