Исчезнувшие царства. История полузабытой Европы - Норман Дэвис

подвергались всевозможным вмешательствам со стороны правительства. Библиотека состоит из 142 000 книг, 5000 рукописей, 5300 автографов и 1700 документов. С тех пор Музей Любомирских… [который объединился] в 1870 году с остальными коллекциями… значительно вырос».

Помимо книг и документов, коллекция содержала исторические картины, костюмы, монеты, флаги, доспехи и разнообразную военную технику. Музей Дзедушицкого, основанный в 1855 году, был посвящен в первую очередь орнитологии и этнографии. Его главным экспонатом является доисторический волосатый носорог, найденный около Станислава. Небольшая русинская экспозиция была явно бедным родственником.

Среди музеев Кракова выделялись звезды-близнецы: музей Чарторыйского и музей Narodowe, Национальный музей, созданные с разницей в год в 1878–1879 годах. Первый возник из частной коллекции польского аристократа. Создание второго инициировал муниципальный комитет, решивший выставить грандиозные полотна польской национальной школы.

Княгиня Изабелла Чарторыйская (1746–1835), урожденная Флеминг, была в равной степени богата, патриотична и развратна. В момент, когда один из ее сыновей являлся главным министром русского царя, она отправилась собирать все и вся, что могло помочь сохранить память о поздней Речи Посполитой, и многое другое. Ее имение в Пулавах около Люблина только что вошло в состав Новой Галиции, и она создала там две коллекции – одну в храме Сивиллы (1801 г.), другую в Галицийском доме (1803 г.). Однако через несколько лет Пулавы снова оказались под контролем России. Демонстрации польского патриотизма не приветствовались, и остатки разоренного содержимого после многих странствий были перевезены в Краков, где в конце XIX века посетители могли спокойно любоваться ими. К тому времени похвал удостаивался скорее муж, а не жена:

«Музей князей Чарторыйских представляет собой первостепенную научную и художественную ценность… Его истоки восходят к концу XVIII века, когда генерал Адам Чарторыйский… начал собирать в Пулавах свидетельства прошлого… После катастрофы [Ноябрьского восстания] 1831 года [важные разделы] были утрачены. Но другие сохранились в Париже [и в других местах]… Только около 1880 года они были заново собраны князем Владиславом Чарторыйским в Кракове, в бывшем монастыре пиаристов… Жемчужины коллекции: мраморная Венера из Неаполя, этрусская керамика, египетские древности, эмалированные лиможские кресты XII века, 7000 предметов доспехов, 4000 монет и медалей, 500 картин и миниатюр, 20 000 гравюр и рисунков… и главный штандарт русского царя, захваченный [в 1610 году] [гетманом] Жолкевским».

Эти галицкие музеи оставались нетронутыми до Второй мировой войны. Но в 1939–1945 годах разграбление было лишь одним из многих бедствий, которые их постигали. Музей Чарторыйских в итоге вернул себе «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи, но не вернул «Портрет молодого человека» Рафаэля. Ossolineum лишился своих Дюреров, предположительно из-за нацистских грабежей, еще до того, как был закрыт советским указом. Одна половина экспонатов осталась во Львове и стала частью чисто украинского комплекса. Другая, включая оригинальную рукопись «Пана Тадеуша» Мицкевича, отправилась во Вроцлав в Силезии, где после изменения границ по итогам войны была возрождена польская коллекция.

Для должностных лиц послевоенной Польской Народной Республики многонациональная панорама Галиции была нежелательна. Историческая связь Польши с восточной частью королевства и с Львовом была табуированной темой. В то же время коммунистическая культурная политика признавала важность музеев как инструментов образовательного и социального контроля, что обеспечивало их полное подчинение идеологии и текущим политическим целям. К моменту распада советского блока в 1989–1991 годах Галиция уже семьдесят лет как лежала в могиле. Но националистические взгляды сохранялись. Финансовых ресурсов и новых идей было мало. Изменения происходили медленно.

Учитывая, что украинский Львов провел 145 лет в качестве столицы королевства Галиция и Лодомерия, можно было бы ожидать, что музеи города будут уделять значительное место «австрийскому периоду». Но современный Львов не демонстрирует интереса ни к Галиции в целом, ни к бывшим реалиям Лемберга. Ни одна значительная эспозиция в семи главных музеях не обращается к временам Габсбургов. В Историческом музее Львова на центральной площади Рынок есть одна экспозиция, посвященная античному миру, другая – средневековому миру, третья – «литературному Львову начала XX века». Специальный отдел уделяет внимание повседневной жизни ушедшей Галичины. Есть галереи, где выставлены картины, ювелирные изделия, фарфор, военные ордена и доспехи. Постоянная экспозиция прославляет «Борьбу украинского народа за национальную независимость», но рассматривает австрийскую Галицию как всего лишь одну из иностранных оккупаций, а под «народом» имеется в виду исключительно украинский. Никто не осознает, что Галичина и Галиция – это не совсем одно и то же.

В Кракове, некогда главном городе Западной Галиции, основное внимание уделяется всему польскому, а не украинскому. Muzeum Narodowe, расположенный в средневековых суконных рядах и великолепно отреставрированный, культивирует национальную линию памяти, как и его аналог во Львове. В основных экспозициях и в главных зданиях акцент делается на польской школе искусства XIX века. Главными экспонатами являются колоссальные полотна – часто на исторические темы – таких художников, как Матейко, Хелмоньский или Мальчевский. Сразу бросается в глаза надпись, что это святыня культуры польской нации. Можно почувствовать определенную снисходительность к поздним австрийским временам, когда польский элемент одержал верх. Тем не менее твердость избранной концепции усилилась в течение десятилетий существования Народной республики, когда чиновничество было настроено на развитие чувства национальной идентичности среди бедствующего, перемещенного и часто недовольного населения.

В музее Чарторыйских, помимо картин и предметов старины, экспозиция включает в себя замечательный cabinet de curiosités[176]. Можно предположить, что первоначальное намерение состояло в том, чтобы просто произвести впечатление на посетителей, хотя у сегодняшнего зрителя может возникнуть вопрос, всегда ли идентификация объектов истинна:

• Арфа Марии Лещинской, королевы Франции (1703–1768).

• Скрипка ее отца, Станислава Лещинского, короля Польши.

• Серебряный значок на шляпу короля Стефана Батория (пр. 1576–1586 гг.).

• Нож и вилка королевы Барбары Радзивилл (ум. 1551).

• Походная кровать Яна Собеского с осады Вены (1683).

• Перо Вольтера.

• Портфель Руссо.

• Посох маршала с сейма 3 мая 1791 года.

• Штандарт Костюшко (1794).

Самый драматичный экспонат из всех, гордо выставленный за зеркальным стеклом, – это полуобглоданный, твердый как камень ярко-зеленый кусок заплесневелого хлеба. Предполагается, этот кусок был брошен не слишком голодным Наполеоном тем утром, когда он повторно переправился через Березину в декабре 1812 года, а затем поднят и сохранен его голодными, но верными солдатами. Как и все святые реликвии, подлинные или поддельные, он обладает огромной силой стимуляции воображения. Над ним висит надпись, которая когда-то висела над входом в храм Сивиллы в Пулавах. Она гласит: «PRZESZLOSC PRZYSZLOSCI» – «Прошлое на службе будущего».

Задаешься вопросом: чье прошлое и чье будущее? 200 лет назад прошлым для Чарторыйских было время поздней Речи Посполитой, а будущим – счастливое время, когда Речь