Сахалин. Каторга. Преступники - Влас Михайлович Дорошевич

– Ей-богу, не знаю.

– Огнедышащих гор, то есть волканов, на свете 48.

Потом, один на один, вы можете сказать ему:

– Все-то ты, братец мой, врешь. Кто их все считал?

Но при тюрьме остерегитесь. Дайте ему торжествовать. На этом покоится уважение к нему тюрьмы, на его знаниях, и теперь, когда он даже ученого барина «зашиб», уважение к нему еще более вырастает. Не бросайте же его под ноги этим людям, которые, как и все, терпят, но не любят чужого превосходства.

Среди всех этих необходимых, чтобы играть в тюрьме роль, сведений разбросаны стихи.

По словам каторжан, покойный Пащенко очень любил стишки и те, которые ему приходились по душе, записывал.

Что же это была за поэтическая душа, которая жила в человеке, совершившем тридцать два убийства?

Убийца любил только жалостные стихи. Полные грусти и жалоб.

Жалоб на судьбу, на несовершенства человеческой природы:

Подсеку ж я крылья

Дерзкому сомненью,

Прокляну усилья

К тайнам провиденья…

Ум наш не шагает

Мира за границу,

Наобум мешает

С былью небылицу.

Этот фаустовский мотив сменяется жалобою на несправедливость, царящую в мире:

Мелкие причины

Тешились людями,

Карлы – властелины

Двигали мирами.

Райские долины

Кровью обливались,

Неба властелины

В бездну низвергались.

Полные жалоб кольцовские стихи больше всего приходятся ему по сердцу, и он списывает их в книжку.

Как всякий «настоящий преступник», он жалуется на все и на вся, кроме себя, – и ему приходится особенно по душе такое стихотворение:

Вы вновь пришли, друзья и братья,

С мольбой: «Прости и позабудь»,

И вновь сжимается в объятья

От ласк отвыкнувшая грудь.

Но где же были вы в то время,

Когда я был и наг и бос,

Когда на слабых плечах бремя

Работы каторжной я нес?

Где были вы, когда печали,

Как злые коршуны во тьме,

На части сердце разрывали

В безлюдной, страшной тишине?

Где были вы, когда в смущенье

Я выступал на новый путь,

Когда нуждалась в ободренье,

Как нищий в хлебе, эта грудь?

Где были вы, когда чрез меру

Я настрадался от врагов

И, наконец, утратил веру

В святую братскую любовь?

Это стихотворение так понравилось Пащенко, что он и сам под ним подписался: поставил букву «Ф.» – инициал своей настоящей, не бродяжеской, фамилии.

И только одно бодрое стихотворение, дышащее презрением к людям, быть может, за это-то презрение и понравилось Пащенко:

Не бойся жизненных угроз.

Не надрывай напрасно груди,

Не проливай напрасно слез,

Их осмеют надменно люди.

Не бойся нужд, не бойся бед,

Не бойся тяжкой, скорбной доли,

Сноси людское зло и вред,

Не преклоняй своей ты воли,

Навстречу разных неудач, —

Борись с судьбой во что б ни стало.

Не падай духом и не плачь,

В унынье толку, друг мой, мало…

Такие стихи записаны в маленькой, залитой кровью, записной книжке человека, который любил поэзию и убил тридцать два человека.

Такие стихи отвечали мотивам, звучащим в его душе.

Такие стихи он читал и перечитывал, отдыхая от одних убийств и готовясь к другим.

Разве он не обладал поэтической душой?

II

Поэт-убийца. П-в – поэт-декадент. Хотя этот малограмотный человек, конечно, никогда и не слыхал о существовании на свете декадентов.

Среди массы стихотворений, переданных им мне, часто странных по форме, попадаются такие сравнения. Он пишет:

Куда бежишь и что найдешь ты в бледном сердце,

Когда багровые от крови мысли

Зелеными глазами поглядят?

С П-вым я познакомился на Сахалине, в сумасшедшем доме, где он содержится.

Он не то чтобы сумасшедший в общепринятом смысле слова. Он от природы таков: он болен moral insanity. Оставаясь на свободе, он совершал беспрестанно массу преступлений, всегда гнусных, скверных, часто говоривших об удивительной извращенности натуры.

П-ву лет под сорок.

Предмет его ненависти – прокурор, который обвинял его в первый раз.

Он не может хладнокровно вспомнить об этом прокуроре, не может ему простить выражения:

– Ломброзовский тип.

А между тем П-в мог бы служить прямо украшением известного атласа Ломброзо.

Торчащие уши – совершенно без мочек. Удивительно ярко выраженная асимметрия лица. Глаза различной величины и неровно посажены: один выше, другой ниже. Нос, губы – все это словно сдвинуто в сторону. Два совершенно различных профиля. Приплюснутый назад низкий лоб. Страшно широкоразвитый затылок.

Более яркой картины вырождения нельзя себе представить.

П-в плод кровосмешения. Он произошел от связи родных между собой брата и сестры.

Отец и мать были горькие пьяницы.

Первое преступление, за которое он попал на каторгу, – убийство товарища во время ссоры.

На Сахалине, кроме бесчисленных краж и преступлений на почве половой психопатии, П-в совершил убийство.

Он влюбился в дочь одного поселенца.

Но репутация П-ва на Сахалине была страшной и отвратительной.

– П-в идет! – это было страшно для поселенцев.

П-в появился в поселке – надо было ожидать гнусностей.

Поселенец, отец любимой девушки, конечно, отказал ему.

Тогда П-в подкараулил старика и убил его из засады.

От вечных побоев и наказаний, которым подвергался П-в, его спас только приезд на Сахалин психиатра.

Психиатр увидел в этом странном «неисправимом преступнике» несчастного вырождающегося, нравственно и умственно больного, и взял его туда, где этому «ломброзовскому типу» место, в сумасшедший дом.

Для Ламброзо П-в, бывший матрос, был бы истинной находкой еще и потому, что он весь татуирован.

Тут я позволю себе, кстати, указать на ошибку, которую, по моему мнению, делает Ломброзо, говоря о склонности преступников к татуировке. Это, скорее, склонность моряков.

Среди моряков, многие из которых бывали на Востоке, где искусство татуировки доведено до совершенства, действительно есть страсть к татуировке. Я много встречал татуированных преступников на Сахалине, но все это были бывшие моряки. Нет ничего удивительного в ошибке Ломброзо: он наблюдал преступников в итальянских тюрьмах, а среди итальянцев моряков больше, чем среди какого бы то ни было народа. Если признать страсть к татуировке признаком «преступной натуры», тогда все флоты всех стран состоят почти сплошь из одних только преступных натур! Вернемся, однако, к П-ву.

Среди всех тех крупных и мелких преступлений и бесчинств, которые совершал П-в, он с особой страстью предавался тому же, чему предается и в сумасшедшем доме. Писал стихи.