Сахалин. Каторга. Преступники - Влас Михайлович Дорошевич

Я сам с признанием пришел.

И вот, друзья, в каюте темной

Еще с полгода я сидел,

Томясь, как прежде, думой черной,

На Божий свет уж не глядел.

Меня там судьи навещали,

Священник изредка бывал,

А что в награду обещали —

Об этом я заране знал.

Замком секретным застучали,

Приклады стукнули об пол,

И страшно, страшно прозвучали

Слова, чтоб к исповеди шел.

Священник встрел, благословляя

Меня как сына своего

И, добрым словом утешая,

Желал за гробом мне всего…

Затем палач рукой проворной

На шею петлю мне надел

И этой петлею позорной

Отправить к праотцам хотел.

Но тут судьба мне улыбнулась,

Веревка с треском порвалась,

На миг дыхание вернулось,

И жизнь тихонько подкралась.

Не рад я был, что грудь дышала,

Не рад был видеть белый свет,

Душа моя уже витала

Далеко – там, где жизни нет.

Я жаждал смерти, как лекарства,

Искал ее, как будто мать,

Чтобы скорей свои мытарства

Ей вместе с жизнью передать…

Такими картинами полна его тетрадь, как и его жизнь!

«Отхлопотавший» Луговского смотритель был страшно рад за него:

– Превосходнейший человек! Мягкий, тихий, кроткий. Только вот выпьет – в остервененье приходит. Да ему нельзя и не пить!

V

Нигде не пишут столько стихов, как в России. Спросите об этом у редакторов газет и журналов. Сколько они получают стихов, написанных по большей части безграмотно, каракулями. Нигде нет столько стихослагателей-самоучек.

Стихослагатель-самоучка из простонародья относится к своим стихам как к чему-то священному. Товарищи над ним подтрунивают, часто насмехаются, но втайне все-таки им гордятся:

– Вот, мол, какой в нашей артели, в нашем лабазе, в нашей лавке человек есть! Стихи писать может!

Сахалин – капля большого моря. И капля такова же, как море.

На Сахалине пишется страшная масса стихов. Сборнички этих стихов, чисто-начисто переписанные, часто с очень фигурно разрисованной первой страницей, хранятся в тюрьмах, как что-то очень важное, очень ценное, у каторжан в «укладочках» – в маленьких сундуках, стоящих в головах на нарах, где хранятся чай, сахар, деньги, табак, портреты близких, у кого они есть, письма из дома.

Такую тетрадочку я получал на просмотр только тогда, когда тюрьма хорошо со мной знакомилась, когда я заслуживал ее расположение и полное доверие.

Тюрьма страшно интересовалась:

– Ну что?

И, слыша, что «стихи отличные, хоть сейчас печатать можно», тюрьма расцветала и гордилась:

– Вот какие у нас люди есть!

По форме это по большей части подражание Кольцову.

Вот истинный русский народный поэт. Грамотность сказывается. Каторга поет, как песни, массу кольцовских стихотворений. И когда человек хочет вылить свои думы и чувства, кольцовская форма и кольцовский дух оказываются самыми подходящими к его душе.

По содержанию это масса обращений «к ней», к далекой «родне», к «друзьям и братьям», к своей «будущей могиле».

Страшная масса жалоб на судьбу, на людей, на окружающих, на несправедливость. Масса жалоб на утрату веры, надежды, любви. Почти никогда – самобичевание.

Это то же содержание, что и содержание всех разговоров всех каторжан.

Сахалин «создан» – и ради этого истрачена страшная уйма денег – для исправления преступников.

Девиз этого «мертвого острова»:

– Возрождать, а не убивать.

Если исправление и возрождение немыслимы без раскаяния, то Сахалин не исполняет, не может исполнять своего назначения.

Все, что делается кругом, так страшно, отвратительно и гнусно, что у преступника является только жалость к самому себе, убеждение в том, что он наказан свыше меры, и в сравнении с наказанием преступление его кажется ему маленьким и ничтожным. Чувство, совершенно противоположное раскаянию!

В его уме живет эта мысль, конечно не так только формулированная:

– Велика изобретательность человеческая по части преступлений, но до сих пор еще не изобретено такого преступления, которое заслуживало бы такой каторги, как сахалинская.

И только жалобы слышатся и в стихах.

Замечательное дело. Среди невероятной массы сахалинских стихов нет ни одного, написанного на тему о побегах. Нет ни одной каторжной песни, написанной на эту тему. Старая, теперь совершенно забытая, острожная песня:

Звенит звонок. На счет сбирайся.

Ланцов задумал убежать.

С слезьми с друзьями он простился,

Проворно печку стал ломать.

Эта песня осталась единственной.

Я собрал, кажется, все, что написано в стихах на Сахалине, и напрасно искал:

– Нет ли чего про побеги?

Побег – это затаенная мечта каторжника, последняя надежда, единственное средство к избавлению, для тюрьмы «самая святая вещь», о побегах не только не пишут, о них не говорят.

Самая оживленная, задушевная, откровенная беседа в тюрьме моментально умолкает, как только вы упомянули о побегах.

Об этом можно только молчать.

Это слишком «священная» вещь, чтобы о ней говорить даже в стихах.

VI

Сахалинская каторга создала свою особую эпическую поэзию.

Это цикл «Онорских стихотворений», разбросанных по всем тюрьмам. «Илиады» Сахалина.

Это отголоски онорских работ, знаменитых, бессмысленных, бесцельных, нечеловеческих по трудности, сопровождавшихся ужасами, массой смертей, людоедством.

По большей части такие стихотворения носят название: «Отголоски ада».

Часто неуклюжие по форме, они полны страшных картин.

Я приведу вам отрывки такого «отголоска», принадлежащего поэту – многократному убийце, отбывавшему каторгу на онорских работах.

Это стихотворение написано левой рукой: работы были так тяжки и смерть в тундре так неизбежна, что автор этого стихотворения взял топор в левую руку, положил правую на пень и отрубил себе кисть руки, чтобы стать «не способным к работе» и быть отправленным обратно в тюрьму. Такая страшная форма «уклонения от работ» практиковалась на онорской просеке нередко.

Вот отрывки из этих «отголосков ада». Картина при рубке тайги.

Там, наповал убит вершиной,

Лежит, в крови, убитый труп…

С ним поступают, как с скотиной,

Поднявши, в сторону несут.

Молитвы, бросив, не пропели…

На них с упреком посмотрел

Лишь ворон, каркнувший на ели,

На зов собратий полетел…

А вот другой отрывок, описывающий людоедство среди каторжных, случаи которого были констатированы на онорских работах официально:

И многие идут бродяжить,

Сманив товарищей своих.

А как устал, – кто с ним приляжет,

Того уж вечный сон постиг.

Убьют и тело вырезают.

Огонь разводят… и шашлык…

Его и им не поминают.

И не один уж так погиб.

Таких картин полны все «отголоски ада».

VII

Юмор – одна из основных черт русского народа.