Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Толстой, случайно и по недомыслию оказавшийся первым в новейшей истории российским официальным лицом, заговорившим о роли евреев в революции и последующем становлении советской власти. Здесь нужно оговориться, что, конечно, все позднейшие объяснения по поводу каторжан (Вячеслав Володин) и «комиссаров в пыльных шлемах» (сам Толстой) – это в пользу бедных. Разумеется, словосочетание «черта оседлости» в русском языке однозначно относится только к евреям и не предусматривает никаких дополнительных толкований. Толстой говорил о евреях.

Еще нужно оговориться, что внимания заслуживает только первая, «революционная» часть его высказывания; вторая, про наше время, – это уже какая-то совсем глупость, потому что нет вообще никаких оснований считать, что современные российские евреи играют какую-то особую роль в нынешнем протестном движении, оппозиции или либеральной интеллигенции. Разговор о том, что нынешние защитники Исаакиевского собора (а Толстой говорил именно о них) имеют какое-то особое отношение к евреям 1917 года, никакого смысла не имеет. Но с 1917-м и последующими годами все сложнее, и то, что разговор на эту тему у нас традиционно считается неприличным, – это скорее беда, чем достоинство нашей общественной мысли.

Понятно, что репутации этой темы очень сильно повредила привязанность к ней бульварной патриотической публицистики от двадцатых годов (в эмиграции) до восьмидесятых (в горбачевском СССР), да и любимый геббельсовский образ «жида-политрука» свое дело тоже сделал – начинаешь перечислять персональный состав ленинского ЦК или топ-менеджмента ОГПУ времен Ягоды, и уже сам вид скобок с настоящими фамилиями отбрасывает тебя куда-то туда – к немецким листовкам, обществу «Память» и книге Шульгина «Что НАМ в НИХ не нравится». Стоит выделить две предпринятые в постсоветские годы попытки демонстративно непредвзятого разговора на эту тему – «Двести лет вместе» Александра Солженицына и «Русские евреи» Леонида Парфенова, и оба они (особенно Солженицын, конечно, но и у Парфенова пока вышла только одна серия из трех), несмотря на совсем не погромную интонацию, встречали скорее недовольство общественности, чем радость. Такое ощущение, что это та тема, на которую по-русски разговаривать невозможно в принципе – что-то похожее в нашем языке произошло с сексом, но разговоры о сексе по крайней мере не упираются в тему погромов и Холокоста.

Фатальное неудобство обсуждения евреев в революции – вещь очень странная в том смысле, что ее секрет лежит на поверхности, на виду. Каждый, кто начинает расставлять эти скобки – «Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум)», – сам ловится в совершенно ненужную ловушку добровольного расизма с присущими ему исследованиями «крови» и черепомерками. Поиск евреев среди евреев – тоже странное занятие, но поиск евреев среди тех, кто евреем быть категорически не хотел, – это уже чистый Гитлер, и так действительно нельзя. У нас почему-то это принято игнорировать, но большевистская революция была революцией антинациональной. Ее и официальной, и реализуемой на практике (по крайней мере, до сталинского термидора) целью была мировая революция, сами большевики считали себя частью всемирного интернационала и от любых национальных черт отказывались сознательно и бескомпромиссно. В этом смысле между этническим евреем Троцким, этническим грузином Сталиным и этническим русским Лениным никакой разницы не было – эти люди сознательно поставили себя вне своих наций, уйдя из них в свою международную тоталитарную секту или, что, очевидно точнее, международную террористическую группу.

Численное преимущество выходцев из еврейских семей в этой группе никакого значения не имеет – никто не скажет, что большевики делали что-то в интересах еврейского народа. Они не открывали синагог, не культивировали еврейскую культуру и язык, ничем не выделяли евреев из остальной массы бывших подданных Российской империи, которым большевики уготовили одну на всех судьбу – сгореть в пламени мировой революции. Это тот случай, когда имеет смысл воспользоваться заезженным путинско-кадыровским паттерном – у международного терроризма действительно нет национальности, и у большевиков ее тоже не было. Воспринимая Троцкого как еврея, мы соглашаемся на заведомо нечестную игру, в которой Сталин должен быть грузином, а, скажем, знаменитый палач НКВД Блохин – русским. Но они не евреи, не русские и не грузины, они большевики, к ним и надо относиться как к большевикам – одинаково.

Такой взгляд на советскую историю, очевидно, не идеален и имеет какие-то недостатки, но он единственный, который может сгладить неразрешимое противоречие, в очередной раз вскрывшееся – теперь благодаря Толстому. Год столетия революции – достаточный повод для своего рода сделки между правнуками евреев-комиссаров, великороссов-большевиков и жертв всех национальностей, и сделка должна быть такая: одни перестают относиться к Троцкому, Ягоде и прочим как к евреям, другие перестают считать русскими Ленина и других большевиков из русских семей. Эти люди отказывались от своего национального происхождения, протестовали против него – так зачем же навязывать им их еврейство или русскость спустя десятилетия после их смерти? Пусть будут кем они сами хотели быть – интернационалом, попытавшимся сделать из России вязанку хвороста для мировой революции, и потерпевшим сокрушительное историческое поражение. В революции 1917 года нет ни еврейского, ни русского вопроса. Ни один народ не несет ответственности за преступления ленинской партии, и если так вышло, что самые популярные претенденты на эту ответственность – евреи и русские, то и отказываться от нее надо совместно, а не перекладывая на других. Только в этом случае слова Толстого (и если бы только одного Толстого) превратятся в настоящую нелепость, перестав быть, как сейчас, чем-то неприличным, о чем все думают, но никто не умеет говорить.

Россия победившего Тамбовского восстания

(историческое фэнтези)

12 ноября 2017

Весной 1921 года в Тамбовской губернии, а потом и во всей стране победило крестьянское восстание под руководством Александра Антонова. В России, как и в большинстве межвоенных европейских стран, установился жесткий антикоммунистический режим. Спустя почти сто лет российское общество, как это часто бывает, пытается заново отрефлексировать свое трагическое прошлое.

Столетие большевистского переворота вдруг как-то само по себе превратилось из исторической даты в актуальное политическое событие.

Началось все с сущего пустяка: с Горького. Московская мэрия, реконструируя площадь перед Брестским вокзалом, вдруг решила, что площади не хватает визуального акцента – очевидно, памятника. Долго думали, спорили, и в городской думе во время обсуждения кто-то вспомнил, что Горький с этого вокзала уезжал в эмиграцию. Неожиданное имя прозвучало в неожиданном контексте, и этого оказалось достаточно. Пробежал по обществу электрический разряд, общество задумалось.

На Горького мода была в конце шестидесятых, когда бунтовали студенты. Когда ниспровергают кумиров, возникает потребность в замене, а Горький и был тогда идеальной заменой надоевшим еще со школы Клюеву, Есенину и