Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

23 мая 2016

Реакция российских официальных лиц и медиа на переименование Днепропетровска в Днепр выглядит избыточно эмоциональной даже по меркам обычной российской риторики на украинском направлении. «Может, они одумаются», – надеется российский министр транспорта Максим Соколов и напоминает украинцам, что если не одумаются, то международный код днепропетровского аэропорта им придется менять за свой счет (знает ли министр Соколов, что Санкт-Петербург на языке международной гражданской авиации до сих пор называется LED, то есть Ленинград?). Мария Захарова из МИДа называет украинских депутатов, проголосовавших за переименование, «зомби-недоучками». На сайте Russia Today статья о переименовании озаглавлена «Днепродурацк», и это больше говорит о самой RT, чем об украинцах. Все выглядит так, как будто переименование Днепропетровска – болезненное поражение России и как будто имя украинского большевика Георгия Петровского – это такая российская духовная скрепа, сопоставимая с Великой Победой и георгиевской лентой, и отказ от этого имени – акт чудовищного кощунства, больно ранящий каждого россиянина в самое сердце.

Понятно, что это не так и что в России Петровский не дорог вообще никому, абсолютно внутриукраинский персонаж, которого даже при желании никак не притянешь ни к каким славным или «славным» страницам российской истории. В новом названии, Днепр, тоже ничего антироссийского не найдешь (не Бандера же, в конце концов), более того – это, наверное, наименее болезненное переименование города из всех возможных, впервые на постсоветском пространстве (если вообще не впервые в мире) официальное название города меняется на давно прижившееся обиходное разговорное – это как если бы Ленинград в свое время переименовали не в Санкт-Петербург, а в Питер. Никто не просит радоваться за украинцев или поздравлять их, но реагировать так нервно, обижаться на слово «Днепр», как будто это что-то личное – что это, зачем это? Скорее всего, мы имеем дело с такой интуитивной обидой – обижающиеся российские официальные лица понимают, что ничего обидного нет, но чувствуют при этом, что оно где-то скрыто, и оттого бесятся еще сильнее.

Днепропетровск – не первый в мире город, подвергшийся переименованию, и имеющийся опыт топонимических реформ в разных странах достаточно велик и позволяет понять существующие в этом вопросе закономерности и трудности.

Самый распространенный повод для переименования города – успехи национально-освободительной борьбы или крушение империй, в результате которого колониальная столица заселяется коренным народом бывшей колонии и переименование становится самым естественным и неизбежным шагом. Примеров такого рода в истории последних ста лет множество – Пресбург стал Братиславой, Лайбах – Любляной, Ревель – Таллинном, Леопольдвиль – Киншасой, и даже превращение Бомбея в Мумбаи двадцать лет назад – тоже пусть мирный и запоздалый, но антиколониализм, понятный и логичный. Антиколониальные и антиимперские переименования – это следствие изменения границ. Переименовывая города, молодые независимые государства отстраивались от прежних метрополий, то есть взаимодействовали с пространством. Переименования советской эпохи – это взаимодействие со временем, здесь задача была – отстроиться от прошлого, от истории. У Маяковского есть стихотворение «Екатеринбург-Свердловск», в котором переименование города прямо (и восторженно) увязывается с расстрелом в этом городе царской семьи – это один и тот же процесс, и царя убили, и имя его прапрапрабабки с карты стерли. То же самое, но с обратным знаком, не с восторгом, а с ужасом рассказывал Солженицын в «Случае на станции Кочетовка» – человек не знал, как теперь называется Царицын, и его за это забрали в НКВД.

Собственно, в этом и был секрет успеха переименований городов в первые советские годы – новые названия приживались, потому что были подкреплены самым жестоким террором; насилие над географией и историей обеспечивалось насилием над людьми. Десталинизаторские переименования Хрущева – это тоже было насилие, хоть и благородное, разрушение «культа личности» и присущей ему гулаговской системы, но и у Хрущева уже все шло со скрипом. Бывшим Сталинскам и Сталиногорскам давали самые идеологически нейтральные новые имена. Первыми приходят в голову Волгоград и Донецк, но их же много было – Новокузнецк, Новомосковск и т.п. Если бы вместо этих названий города стали называть в честь Хрущева, вряд ли из этого вышло бы что-то хорошее – время переименований уже почти ушло. В том, что оно ушло безвозвратно, смогли убедиться престарелые правители предперестроечного СССР, которые, не задумываясь, по заведенной еще в двадцатые традиции взялись переименовывать города в честь своих умерших соратников, а ничего, кроме анекдота, не вышло, ни одно название не прижилось, и через несколько лет Горбачеву пришлось все переименовывать обратно – кто теперь вспомнит, что Ижевск полтора года назывался Устинов? Появление и скорое исчезновение городов Брежнев, Андропов и Черненко – это ведь был более точный знак скорого крушения СССР, чем любые политические прогнозы. У советской власти перестали получаться привычные вещи, а она этого не понимала и не замечала.

В конце перестройки история и топонимика снова вошли в резонанс, на карту России вернулись Нижний Новгород, Самара, Тверь, Екатеринбург и, кульминацией, Санкт-Петербург – форточка захлопнулась вместе с эпохой, и не успевшие переименоваться тогда Киров-Вятка и Ульяновск-Симбирск стали, хоть об этом никто и не думает, наглядным символом того, как бесславно закончилось постсоветское преображение России – не получилось, не справились. Во времена губернаторства Александра Ткачева кубанские власти очень активно лоббировали переименование Краснодара в Екатеринодар, в краевом центре до сих пор даже мусорные урны украшены вензелем Екатерины II – но переименования не вышло, не решились, и дело не в масштабе расходов. Это не расходы, это метафизика.

Право переименовывать города – оно есть не у каждой власти и не у каждого государства. Переименование – это только производная от большого исторического процесса, только внешний признак чего-то большого и важного. Чего-то такого, что есть у сегодняшней Украины и чего нет у России. Владимир Путин не скрывает своего трепетного отношения к собственной роли в истории, но, кроме пиара и речей подчиненных, есть какие-то объективные вещи, и право взять географическую карту, а потом вернуть ее исправленной – одна из таких вещей. Этого права у Путина нет, и тем неприятнее для него то, что у украинцев оно сейчас есть – а ведь превосходство над Украиной в путинской России давно стало чем-то вроде национальной идеи.

Именно поэтому так истерична реакция Москвы на переименование Днепропетровска, именно отсюда все эти «зомби-недоучки» и «Днепродурацки». Это не вопрос отношений России и Украины, это вопрос отношений современной России с историей – и, судя по всему, эти отношения не так безоблачны, как хотелось бы кремлевским историческим деятелям.