Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

хотелось бы срываться в обличительный пафос, это даже не вполне политика, это, ну не знаю, ментальная экология. Купил ты квартиру, а в ней на стене висит портрет чужого человека, и неизвестно, что это был за человек, хороший или плохой, и от чего умер. Висит на стене, смотрит на тебя, ты ходишь мимо, раздражает, а снять со стены почему-то руки не доходят, и так и живешь со смутным ощущением, что что-то не в порядке. Дело уже даже давно не в том, что это именно Ленин, который хотел всех расстрелять и который устроил концлагерь на Соловках; Соловки давно уже просто картинка на пятисотрублевой купюре, а поколение, не понимающее шуток про барышню и Смольный, давно выросло и нарожало детей. Ленин именно что чужой, посторонний, какой-то смутный привет черт знает откуда, и при этом почему-то в какую деревню ни приедешь – обязательно его встретишь. Что он здесь делает? Уберите его, в конце концов.

Только не надо говорить, что это дорого. Если не родители, то хотя бы знаменитая реклама «Мастеркард» должна была бы уже, наверное, воспитать миллионы людей в том духе, что деньгами измеряется не все. Несравнимо более бедная, чем Россия, Украина в свое время, частью избавившись от Ленина, частью его только потеснив, расставила во всех своих райцентрах памятники Тарасу Шевченко. В бывших венгерских или румынских городах, где «брехни Тараса» не знали даже его современники, памятники Шевченко смотрятся, может быть, нелепо, но стоят же, и все понимают, что вот тут живет молодая нация, которая пытается полюбить основателя своей литературы, достойное дело. А кто живет в России? Никто не живет.

Были бы только памятники Ленину, это бы не так удручало. Есть же еще советская топонимика, которую за некоторыми исключениями как будто по приказу всю зачем-то законсервировали. В каждом городе есть улица Кирова, в каждом городе есть улица Куйбышева, есть Свердлов, Калинин, Дзержинский – даже если забыть о стандартной антикоммунистической аргументации, вот просто: кто это вообще такие? Кто такой Сергей Киров, именем которого названо пол-России (не только улицы и площади, но всякие колхозы, заводы и даже город, в котором судят Навального) для русской истории и русской культуры? Нет никакого Кирова. Одна строчка в большой энциклопедии, и еще одна про последовавшую за его убийством волну террора. Или Куйбышев, вот он вообще кто по современным меркам? Министр экономического развития? Вот сейчас у нас таким министром работает Улюкаев. Можно представить, чтобы в каждом городе была улица Улюкаева?

Это, повторю, не политика, а ментальная экология. Купил квартиру, снял со стен и вынес в подвал фотографии чужих мертвецов, развесил своих. Пушкина хотя бы, Есенина. Захар Прилепин писал недавно, что в России нет памятников Башлачеву и Павлу Васильеву, и список можно продолжать, просто брать наугад имена с книжной полки и вписывать – этого нет, того нет. И улиц тоже нет, зато Киров с Куйбышевым везде, и Дзержинский, черт бы его побрал.

И это уже, наверное, все-таки политика. Известную присказку про людей, которые делятся на две категории, можно сформулировать (и много кто уже давно формулирует) и так, что в России люди делятся на советских людей и на русских. Двадцать и десять лет назад этому мешала актуальная политика – советская и антисоветская риторика использовалась тогда в текущей политической борьбе, но сейчас той борьбы и той риторики давно уже нет, и можно спокойно и бесстрастно назвать, допустим, Следственный комитет советским учреждением, Владимира Путина советским политиком, а Максима Соколова – советским журналистом. Посмотрите на них, они же абсолютно советские! Совком у нас сегодня называют все, от чего в идеале не должно быть – от торжественных концертов по телевизору и съездов «народного фронта» до дизайна и архитектуры. Неприятие совка уже заняло в общественном сознании место советской ностальгии конца девяностых, ставшей сначала мейнстримом, а потом и новым совком в нулевые.

Когда в России появится настоящая взрослая идейная оппозиция, для которой убежденность и мечта будут важнее и сильнее любого муниципального фильтра, она обязательно будет опираться на даже не антисоветскую, а на десоветизаторскую риторику и ценности. И когда она придет к власти, пусть она погуглит – что делать с памятниками Ленину.

Сорок мертвецов в холодном море

14 августа 2015

Есть такие военные сюжеты, которые у нас уже вышли из моды, то есть лет двадцать назад об этом еще было принято писать и в газетах, и в прозе (Астафьев, Владимов, Гранин и т. п.), а потом, видимо, всем надоело, и в эпоху «спасибо деду за победу» если кто-то такое начнет рассказывать, слушатели будут морщиться – знаем-знаем, одна винтовка на двоих и четыре миллиона изнасилованных немок, давай лучше что-нибудь героическое, как в фильме «Мы из будущего». То есть в девяностые это могло стать каноном – завалили трупами, заградотряды, пирожные в Смольном, штурм к празднику и прочее, но в нулевые канон сломали, и даже если люди понимают, что имеют дело с правдой, эмоций это, как правило, не вызывает – ну мало ли какая бывает правда, главное ведь, что мы себя чувствуем победителями, а правдой (и «правдой») нас в свое время перекормили, больше не хотим.

Но вот как раз для тех, кто не хочет – такая притча из того уже упраздненного канона, послушайте, я потом поясню, что там инте-ресного.

1944 год, 11 октября, немцы уже отступают, и Красная армия восстанавливает полный контроль над довоенными советскими границами. Остров в море на севере, на острове стоят немцы – целая дивизия. Под покровом ночи советские военные корабли высаживают на острове десант.

Карт побережья у советских моряков нет, глубину в районе высадки замеряют жердью – получается что-то около метра, человеку чуть выше пояса. Десантники, на самом деле – пехотинцы стрелкового корпуса, – спускаются с кораблей в воду, идут к берегу, но чем ближе берег, тем больше глубина. Первые солдаты поворачивают назад и идут к кораб-лям, с кораблей открывается огонь, назад нельзя, в роли заградотряда выступают моряки.

Стрельба на море вызывает ответную стрельбу немцев. Солдаты-десантники стоят между стреляющими сторонами, перестрелка продолжается всю ночь. Когда утром подсчитают потери, мертвых немцев насчитают семьдесят человек, мертвых советских десантников – сорок, их всех вытащат на берег. Утром советские корабли уходят, десантники выходят на берег и сдаются. Немцы требуют поднять руки, но у всех пленных обморожение, и рук не может поднять никто, характерная деталь из позднейшего рассказа