Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

и чем тверже патриотическая самонадеянность, тем длиннее колонны беженцев и обширнее братские кладбища на пепелищах, и больше того – разве не в этой самонадеянности корни человеческих бед хотя бы в том смысле, что эффект неожиданности от стрельбы за окном ровно на том и основан, что государства, построенные на песке, слишком уверенно твердят подданным, что этот случайный порядок – навсегда?

Нет никаких оснований считать, что нынешний мир в чем-то устойчивее и надежнее того, каким он был в начале двадцатого века, или в интербеллуме, или в годы холодной войны. Каждый живущий сегодня – потенциальный павший на войне или потенциальный беженец. Мы, даже мы, не заставшие Вторую мировую, помним и разрушенный Грозный, и Сараево, и Багдад, и Белград, и Донецк, и танки в Москве, и Карабах – и теперь вот запомним и сгоревшую Алма-ату. Город, в котором еще ничего не сгорело, и по которому не ходят люди с автоматами – это, как говорится, не заслуга современников, а недоработка истории. Мировой катаклизм, начавшийся в 1914 году, не так чтобы закончился, и ненормальна в нем именно мирная жизнь в тех местностях, на которые приходятся слабые места заведомо временного мироустройства. Постсоветское пространство в этом смысле сравнимо и с Балканами, и с Ближним востоком. Устоявшегося порядка здесь нет, нет состоявшихся государств, нет бесспорных границ. Все патриотизмы здесь – надуманные и фиктивные, вся уверенность в будущем не основана вообще ни на чем. В значительной мере относительное спокойствие держится все эти годы на российской неуверенности в себе – даже казахский кризис выглядит так, что Путин решил предпринять военное усилие для сохранения назарбаевского государства в том виде, в каком он, Путин, застал его, придя к власти (то же касается и российской поддержки лукашенковской Белоруссии) – и кажется, что как только Россия перестанет заботиться о сохранении беловежского миропорядка, посыплется вообще все.

И нет, это не зашифрованная апология российского экспансионизма и империализма; стоит вообще исходить из того, что любое соприкосновение с историей заведомо трагическое и никому не несет счастья. Может статься, что на очередном витке катаклизма тот же Неман, фигурально выражаясь, потечет вспять – да и не только он, у Российской Федерации слабых мест не меньше, чем у Украины и Казахстана. Похорошевшая собянинская Москва, возможно, потому и кажется декорацией, что слишком разным был этот город на памяти даже ныне живущего поколения; танки 1993 года ездили по столице Олимпиады-80, и чем это отличалось от полыхавшей тогда же столицы зимней Олимпиады-84? Возможно, нынешняя декорация смотрелась бы иначе, если бы рядом с ней стояло что-нибудь бесспорное, о чем можно сказать, что оно будет и завтра, и через сто лет – но сейчас ведь в России нет вообще ничего, что укладывалось бы в это описание. Представьте себе хотя бы полувековой юбилей присоединения Крыма – получается?

Двадцать путинских лет немалыми общенародными усилиями оказались потрачены на обустройство экзистенциального тупика, который может казаться даже и уютным, но выходить из него придется – сама история выведет и не будет обращать внимание на тех, кто упадет по дороге. Каждый кризисный эпизод на постсоветском пространстве должен быть не поводом для повторения лозунгов (о протестах, или о русском мире – не имеет значения), а прежде всего источником будущего ужаса – исходить нужно из того, что нам в наших пятиэтажечных пейзажах предстоит увидеть еще много, много страшного.

5. ПОЛИТИКА ПАМЯТИ

Мы живем в пустоте

30 мая 2012

Если вы не следите за происходящим в социальных сетях, то вы пропустили эту историю, поэтому коротко перескажу: Петербург, День города, из окон офиса социальной сети «Вконтакте» на Невском проспекте ее основатель Павел Дуров и вице-президент Илья Перекопский бросают пятитысячные купюры. Люди под окнами толкаются, дерутся из-за этих денег, топ-менеджеры снимают это на видео, а потом Павел Дуров в своем твиттере пояснит, что акцию пришлось прекратить, поскольку «народ начал звереть».

Я пересказываю сейчас эту историю и чувствую себя каким-то обозревателем отдела морали комсомольской газеты семидесятых годов, пишущим проблемный очерк о воспитании советских подростков. «Почему так случилось? Давайте разберемся». Дальше должны следовать какие-нибудь слова о размытых представлениях о добре и зле, об эрозии воспитания, о духовном Чернобыле, и еще какая-нибудь цитата типа «сынки чикагских миллионеров убивают детей из любопытства». Посмотрите хоть в твиттере, хоть в «Живом журнале», хоть в том же «Вконтакте» – ровно в таких выражениях о поступке Дурова сейчас и спорят, хоть давно нет ни комсомольских газет, ни проблемных очерков.

А на самом деле ведь все проще. Знаете, почему Дуров бросал деньги из окна и смеялся над людьми, которые суетились на тротуаре? Потому что ни сто, ни тем более семьдесят или сорок лет назад не было у нас такого Дурова, который провел бы этот неприличный эксперимент и закрыл бы тему раз и навсегда.

Собственно, в этом и состоит главная проблема – не в том, что под окнами дуровского офиса «народ звереет», а в том, что есть на свете много стран, люди в которых нашли ответ на все неочевидные для нас вопросы за много лет до Павла Дурова и тех, кто сейчас осуждает его или поддерживает. Марку Цукербергу, с которым принято сравнивать Дурова, не пришло бы в голову играть в такие игры ровно потому, что эти игры давно уже сыграны и проиграны теми самыми сынками чикагских миллионеров сто лет назад, и в исполнении Цукерберга разбрасывание купюр выглядело бы чем-то старомодным и пошлым.

Такие истории, как с Дуровым, огорчают, прежде всего, именно своей безвыходной провинциальностью, и социальные сети, превратившиеся у нас в единственное свободное и доступное пространство для общественной мысли, только делают эту проблему еще более наглядной, как яркая лампа в неубранной комнате.

Вот на днях мы с популярным журналистом Константином фон Эггертом два дня спорили в соцсетях о том, кто был прав в октябре 1993 года – спорили долго, эмоционально и, в общем, увлекательно, но это же грустная на самом деле картина: сидят у компьютеров двое журналистов, обсуждают едва ли не самый важный эпизод новейшей истории своей страны, а кроме друг друга и еще нескольких болельщиков из соцсетей, у этих двух журналистов ничего больше нет. Нет корпуса книг и исторических исследований, посвященных тем событиям, нет университетских кафедр, которые изучали бы 1993 год, нет вообще ничего, даже памятника людям, которые тогда погибли – и его