Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

Она явно успокоилась и подтвердила встречу.

За час до нее на парковке торгового центра все было готово. Дженнингс находился в своем «Мустанге», «жучок» проверяли через тестовые передачи на припаркованный неподалеку полицейский фургон. Внутри, за односторонним стеклом, Хоуэртон, Моррис и Джонсон вели запись. Две женщины-полицейские ждали в машине без опознавательных знаков.

В 13:30 наблюдение передало: объект выехал. Вчера она приехала раньше на пять минут – сегодня на двенадцать. Она поставила машину так близко, что автомобили почти соприкоснулись.

Одетая в темно-синие брюки, кремовый свитер с V-образным вырезом и золотистые сандалии, она выглядела напряженной.

– Эти двое так тесно связаны с нашим делом… если оба уйдут одновременно… разве это не может выглядеть как сердечный приступ?

Дженнингс рассмеялся:

– Нет. Это не будет выглядеть как сердечный приступ.

Она сразу же стала выстраивать алиби: в воскресенье они с Гордоном поедут к Фреду в тюрьму, затем ужин у дочери Кэтлин под Сиэтлом.

Дженнингс сказал:

– Воскресенье – хороший день для судьи. Утро понедельника – для прокурора. Потом я уезжаю из города.

– Отлично! – прошептала она и горячо добавила: – Вы молодец, молодец!

Она дала ему номер телефона дочери и достала пачку фотографий.

– Видите… «Звезда родилась»… все из-за телевидения в зале суда.

Она извинилась за качество и описала Брокетта:

– Невысокий… я на каблуках выше его… мальчишеское лицо, вздернутый нос.

Про судью добавила:

– Он там позировал, как какой-то актер… постоянно.

Затем она передала 500 долларов.

– Остальное… я соберу… из украшений моей матери… я их хранила всю жизнь.

Дженнингс предложил чек, но она предпочла наличные, хотя и рассуждала вслух о возможности «задним числом» остановить выплату.

– Четыре тысячи я достану… это трудно, но оно того стоит.

Он уточнил:

– Ваш муж знает?

Она глубоко вздохнула:

– В каком-то смысле… да. Эти пятьсот – от него. Мы очень близки. Он не одобряет… но он знает.

И тут же, почти с нервным смешком:

– Тридцать пять с половиной лет вместе. Это ужасно или хорошо?

Она сама ответила смехом, но затем вернулась к главному: именно судья и прокурор, по ее словам, «разрушили их семью», «распяли их», а сын – невиновен, «просто удобный козел отпущения».

Дженнингс снова перевел разговор к делу и уточнил, кто еще знает.

– Вы, он и я. И все, – ответила она.

Он объяснил, как передать остаток денег – в конверте под козырьком телефонной будки. Она согласилась: «Идеально».

Она говорила все быстрее, сбиваясь, – о боли, которая превращается в злость, о том, что «иногда лучше злиться, чем жить с этим». Содержание и интонация странно расходились: слова становились жестче, а голос – все более легким, почти светским.

Когда он уже подводил разговор к концу, она все еще пыталась уточнить детали – «сегодня, завтра… как это будет…».

В этот момент к машине подошли. Дверь распахнулась.

– Миссис Коу?

Она мгновенно отреагировала, почти с раздражением:

– Я так и знала. Я так и знала.

Как будто больше ее задело не то, что ее арестовали, а то, что ее могли посчитать наивной.

– Мне жаль, – сказал Дженнингс.

– Я не… потому что я сказала вам…

– Хватит, – остановил он ее.

Ей еще не зачитали права. Женщины-полицейские повели ее к машине.

* * *

В это время двое в штатском подъехали к дому Коу на Дайер-роуд и зачитали Гордону Коу его конституционные права. Он отказался от них и пригласил полицейских войти.

– Вашу жену только что арестовали, – сказал один из них.

Он, казалось, был искренне удивлен.

– За что?

– За подстрекательство к совершению убийства первой степени.

Полицейские заметили чемоданы в комнате и коридоре. Допрос был коротким. Коу отрицал, что знал о действиях жены, но признал, что она в приступах гнева упоминала Брокетта и Шилдса, и утверждал, что всегда просил ее забыть такие мысли. Когда полицейские вышли, он сказал:

– Сначала вы сфабриковали дело против моего сына, а теперь – против моей жены.

В полицейской машине по пути в тюрьму Рут Коу отказалась отвечать на вопросы, но, казалось, стремилась показать, что не удивлена. Она сказала, что, по ее мнению, видела Терри у здания общественной безопасности, когда приходила навестить сына, и добавила, что он говорил, будто его обучало правительство и что он, вероятно, был во Вьетнаме.

– Его глаза не казались такими жестокими, – сказала она.

В управлении с ней сидела женщина-полицейский, пока Хоуэртон совещался с начальством. Детектив Дениз Кокер принесла ей кофе. Затем ее проводили в тюрьму на втором этаже. На вахте служащая дружелюбно спросила:

– Миссис Коу, за что вы здесь?

Она повернулась к Кокер:

– Я должна отвечать?

– Это зависит от вас.

– За попытку убить судью и прокурора, – ответила она.

Залог был установлен в размере 500 000 долларов по двум пунктам обвинения в подстрекательстве к убийству первой степени, каждое из которых предусматривало вплоть до пожизненного заключения. Гордон Коу немедленно нанял Карла Макси, который срочно привел в тюрьму психолога. После короткой беседы терапевт Ричард Л. Денни сообщил прессе, что, по его мнению, миссис Коу – больная женщина, но в данный момент не склонна к самоубийству.

– Я думаю, что она неплохо справляется при данных обстоятельствах, – сказал он. – Если учесть, что эти люди пережили за последние восемь месяцев, это трудно принять. Особенно для матери.

По его словам, ею двигало горе.

Репортеры, наблюдавшие за ней в комнате свиданий, не заметили ни горя, ни сожаления. «Миссис Коу выглядела спокойной, – написал один из них, – сохраняя ту же самоуверенную, яркую манеру поведения, что и на суде над ее сыном». Другой свидетель сказал, что она скорее напоминала героиню реалити-шоу. Разговаривая с мужем через телефонную трубку, она улыбалась и посылала воздушные поцелуи. Когда ее отвели в тюремную лавку за сигаретами, она весело болтала с охранником, как со старым знакомым.

Гордон Коу отказался подробно комментировать ситуацию.

– Общественное мнение важно, – сказал недавно вышедший на пенсию редактор, – но то, что происходит в итоге, важнее.

* * *

В своей изоляции Фред Коу, по-видимому, тяжело воспринял эту новость, а сокамерники сделали все, чтобы усилить давление. Репортер, приехавший в Шелтон за интервью, услышал из камер:

– Твоя мамаша отправится вслед за тобой!

– Эй, Фред Коу, ты гребаный насильник!

– Им надо его сжечь!

– Эй, двуличный!.. Горилла!.. Насильник!..

Охранник сообщил, что Коу выглядел подавленным, когда услышал о матери по радио другого заключенного. По его словам, Коу не мог поверить в происходящее и называл это подставой. Его перевели под наблюдение как склонного к самоубийству и проверяли каждые пятнадцать-двадцать минут. Как пояснил один из тюремных