2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

В 1938 году у Петрова было и задание особого рода, о котором мы знаем из публикации журнала “Огонек”.[1380] Судя по содержанию, документ хранится в Центральном архиве ФСБ России. Если верить публикации, речь идет об агентурном донесении агента Алтайского начальнику девятого отделения четвертого отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД майору госбезопасности Журбенко. Четвертый отдел в то время занимался выявлением “антисоветских элементов” и борьбой с ними. Дата – 28 февраля 1938 года. Агент передает содержание разговора Льва Мехлиса с Евгением Петровым. Разговор состоялся между декабрем 1937-го и февралем 1938-го. Вероятнее всего, в феврале.

В это время Мехлис ушел с поста редактора “Правды” и занял новую, очень высокую должность. Его назначили начальником Политуправления Красной армии (ПУ РККА), то есть главным политкомиссаром страны, ответственным за идеологическую подготовку армии. Но и за столь большими начальниками агенты НКВД вели наблюдение.

По сообщению агента Алтайского, Мехлис вызвал Петрова к себе под предлогом написать какой-то материал к 23 февраля. Но речь завел на совсем другую тему. Целый час Мехлис рассказывал Петрову историю, которая могла бы стать основой приключенческого или шпионского романа. Будто бы еще до революции некий жандармский полковник вел наблюдение за большевиками. В 1927-м он бежал за границу, “имея при себе материалы о провокаторах среди большевиков. К 1926 году он проел все средства и предложил эти материалы французской полиции, та отказала”. Тогда полковник предложил их немцам. Дело было в последние годы Веймарской республики, при канцлере Брюнинге. Немцы материалы купили, но первое время не использовали, пустили в дело только после прихода к власти Гитлера. Гестапо отправило своих агентов в СССР и “завербовало упоминавшихся в этих материалах лиц, в частности: Рудзутака, Межлаука, Яковлева, Варейкиса”.[1381]

Все четверо – старые большевики, высокопоставленные партийные работники, арестованные НКВД с мая по декабрь 1937 года.

Иосиф Варейкис – первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б), фактически начальник этого громадного края. Именно он организовал переселение корейцев с Дальнего Востока в Казахстан – первое переселение народа в СССР.

Яков Яковлев (Эпштейн) с 1929 по 1934 год был наркомом земледелия, а с 1931-го – еще и председателем так называемого Колхозцентра. Один из главных идеологов и руководителей коллективизации. На его совести голод 1932–1933 годов.

Валерий Межлаук – один из организаторов индустриализации, бывший председатель Госплана, нарком тяжелой промышленности, затем нарком машиностроения.

Ян Рудзутак во второй половине двадцатых – нарком путей сообщения, позднее – председатель Центральной контрольной комиссии (ЦКК) ВКП(б).

Тем временем, по словам Мехлиса, французская полиция “обнаружила утечку французских военных секретных данных, идущих через СССР. Вспомнили о полковнике, разыскали его и достали копию списка. Список французы передали Ягоде”. Ягода этот список скрыл, но французский посол сообщил о списке наркому иностранных дел Литвинову, а Литвинов передал Сталину. Ягоду арестовали.

Мехлис сказал Петрову: “…об этом деле будет официальное сообщение, но краткое, без изложения всей закулисной стороны. Петров понимает, что Мехлис не стал бы тратить целый час для рассказа об этом. Очевидно, это было нужно. Решили закулисную сторону дела довести до широкого сведения через Петрова – редактора «Литгазеты», встречающего много людей. Ведь Мехлис не говорил, что это секрет. Петров это так и понял – и усиленно об этом рассказывает писателям”.[1382]

Если верить публикации, Мехлис использовал Петрова вслепую, чтобы через него довести до общественности сведения, которые оправдали бы аресты Яковлева, Рудзутака, Варейкиса, Межлаука и, косвенно, Ягоды. Умные, критически мыслящие люди не доверяли официальной версии ареста – им надо было как-то разъяснить, почему врагами народа оказались старые большевики, герои Гражданской войны, сталинские наркомы. Для этого Мехлис и Сталин и использовали такие “утечки информации”.

Верил ли Петров тому, что рассказывал от имени Мехлиса? Скорее всего, да.

Подобного рода “утечки информации” проходили и через Александра Фадеева и Константина Симонова. В своих мемуарах “Глазами человека моего поколения” Симонов рассказывал, как однажды – это было уже в 1949-м – они с Фадеевым заговорили о Кольцове. Симонов отказывался верить в вину Кольцова. Тогда Фадеев рассказал, что и сам не верил. Более того, вскоре после ареста Кольцова он будто бы “написал короткую записку Сталину о том, что многие писатели, коммунисты и беспартийные, не могут поверить в виновность Кольцова и сам он, Фадеев, тоже не может в это поверить”.[1383]

Сталин вызвал Фадеева и спросил:

“– Значит, вы не верите в то, что Кольцов виноват?

Фадеев сказал, что ему не верится в это, не хочется в это верить.

“– А я, думаете, верил, мне, думаете, хотелось верить? Не хотелось, но пришлось поверить”, – сказал Сталин.

Сталин вызвал Поскрёбышева и велел выдать Фадееву отложенные для него бумаги из дела Кольцова. Это были показания Кольцова. Поскрёбышев увел Фадеева читать в другую комнату. Признания Кольцова показались Фадееву “ужасными”: “…чего там только не было написано, – горько махнул рукой Фадеев”.

Его снова вызвали к Сталину:

“– Ну как, теперь приходится верить?

– Приходится, – сказал Фадеев.

– Если будут спрашивать люди, которым нужно дать ответ, можете сказать им о том, что вы знаете сами, – заключил Сталин и с этим отпустил Фадеева”.[1384]

Две истории очень похожи. Сталин информирует (или дезинформирует) общественность через Фадеева, Мехлис – через Петрова. Оба писателя как будто верят или в самом деле верят. Трудно не поверить, когда Сталин не просто убеждает, но ссылается на документы[1385], даёт эти документы прочитать, а Мехлис тратит час своего дорогого времени на вроде бы необязательный разговор.

Деятельность товарища Петрова оценят высоко. Гораздо выше, чем труды его непосредственной начальницы.

Звонок Сталина, орден Ленина

Номенклатура номенклатурой, но у советских писателей была возможность повлиять даже на решение высокого партийного начальства.

Ольга Войтинская, как мы помним, стала заместителем ответственного редактора “Литгазеты” по предложению Мехлиса. Но ее открыто критиковали Фадеев и Павленко, против Войтинской был и влиятельный драматург Всеволод Вишневский: “Литгазета” опубликовала большую разгромную рецензию[1386] критика Малахова на сценарий (“роман-фильм”) Всеволода Вишневского “Мы – русский народ”.

Сталин к мнениям Фадеева и Павленко прислушался: 25 января 1939 года Войтинскую сняли с должности. Фадеев добил ее словами: “Вы должны уйти по указанию товарища Сталина”.[1387] Она была так потрясена, что потеряла дар речи. Потеряла буквально – молодую женщину разбил инсульт. В таком состоянии она написала поразительно откровенное письмо Сталину:

“Товарищ Сталин! Если я виновата – я сумею по-партийному встретить любое взыскание. Но я не могу понять, в чем