2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Но всех превзошел Владимир Луговской, недаром его стихи напечатали в “Правде”. С ним некого даже рядом поставить.

Ручки белы, языки речисты,

Родина запродана сполна.

Хмурятся берлинские фашисты,

Слыша их собачьи имена.

Мерзостью несет и запустеньем

От гниющих душ и гнусных фраз,

А за ними рвутся в наступление

Взрыв, террор и ядовитый газ.

Мерзостью несет, могильным тленьем

Разговор зверей в тифозном сне.

А за ними – кривоватой тенью

Троцкий

в докторском пенсне.

Делит он долины и заливы,

Воробьем снует у наших карт.

Будь ты проклят,

выродок блудливый,

Осло-мексиканский Бонапарт!

Пальчиком арийским поманили,

Дали в руки деньги и топор.

Мы очистим родину от гнили,

Будет и с тобою разговор!

Душно стало… Дрогнули коленки.

Ничего не видно впереди.

К стенке подлецов!

К последней стенке.

Пусть слова замрут

у них в груди.[1347]

В начале июня 1937-го состоялся процесс над военными – маршалом Тухачевским, командармами Уборевичем, Якиром, Корком и другими. Первая полоса “Литгазеты” от 15 июня вышла с подзаголовком: “Советские писатели, вместе со всем великим советским народом, одобряют расстрел шпионов, предателей родины”. Под шапкой – статьи ныне почти забытых, а в то время известных, много издававшихся Льва Никулина (“Долг писателей нашей страны”) и Николая Вирты (“Народ и изменники”). На этой же полосе – редакционная статья “Нет пощады шпионам!” и обращение ленинградских писателей под названием “Враг орудует вблизи”. Среди подписавших – Михаил Зощенко, Борис Лавренёв, Николай Тихонов. Обращение драматургов “Враги заплатят своей головой” подписали Всеволод Вишневский, Константин Тренёв, Николай Погодин и другие. И самое знаменитое – письмо советских писателей под названием “Не дадим житья врагам Советского Союза”. Рядом с подписями Ставского, Всеволода Иванова, Панфёрова, Шолохова, Толстого, Луговского, Суркова и еще многих стоит фамилия Пастернака. Борис Леонидович, как известно, отрицал, что это письмо подписывал. Мол, поставили подпись без его ведома.

Ильф и Петров к репликам друзей и коллег не присоединялись, не писали и не подписывали требований поставить “подлецов к последней стенке” даже после “суда народа”. Ильф так и ушел из жизни, не подписав ничего подобного. Петров тоже уклонялся: его подписи под письмом московских писателей не было.

Не появилась и подпись Валентина Катаева. Валентин Петрович в крестовых походах писателей тоже не участвовал, не призывал “уничтожить”, “раздавить”, “добить”. Пожалуй, в вину ему можно поставить разве что высказывания против Галины Серебряковой, жены Григория Сокольникова, и героя Гражданской войны Дмитрия Шмидта (Давида Гутмана).

Комдив Шмидт – командир “червонных казаков”[1348], многолетних соперников “первоконников”[1349]. Ворошилов считал его хорошим бойцом, но хулиганом и “большим мерзавцем”. Любитель вина и женщин, Шмидт-Гутман лихостью и безрассудством превосходил и гусар времен Дениса Давыдова. Неудивительно, что такой человек стал приятелем Катаева-старшего. В 1936-м Шмидт уже не кавалерист, а танкист, командир механизированной бригады. В июле 1936-го Шмидта арестовали. О том, с кем дружил и с кем пил арестованный, было известно даже в ЦК.[1350]

4 сентября 1936 года, в самом начале Большого террора, Катаева пригласили в редакцию литературного журнала “Красная новь” на собрание писательского актива. И пришлось Катаеву “отмежеваться” и от знакомого и приятеля, и от Серебряковой (с ней он был знаком еще с 1920-х). Мужа Галины уже арестовали, но она еще оставалась на свободе, хотя и ее арест был предопределен вне зависимости от того, что скажут о ней на собрании. Катаев говорил довольно путано, был явно напуган: “Все знали Митьку, как замечательного человека, у которого нужно учиться революционной закалке, и я буквально хожу теперь как угорелый…”.[1351] Обвинение Серебряковой в “троцкизме” Катаев подтвердил, но, так сказать, в троцкизме литературном, а не политическом: “О чем говорила Галина Серебрякова? О том, что Троцкий – это блестящий человек, блестящий стилист, который учил ее править стиль в ее сочинении. <…> Если бы Троцкий был у власти, так она была бы первой дамой из общества”.[1352]

Пожалуй, это самый некрасивый из поступков Катаева в эту страшную эпоху. И объяснить его легко именно страхом, кстати, вполне обоснованным.

Евгений Петров долгое время избегал даже таких признаний и выступлений. Но вот начался новый 1938-й. Петров теперь – не просто писатель, не просто журналист.

В марте 1938-го начался новый московский процесс – на этот раз над антисоветским “правотроцкистским” блоком. На скамье подсудимых – 21 человек, среди них былой “любимец партии”, редактор “Правды”, а потом “Известий” Николай Бухарин, бывший председатель совнаркома Алексей Рыков, бывший нарком внутренних дел Генрих Ягода и другие товарищи, еще недавно ответственные и могущественные. Рядом с ними сидели бывший секретарь Максима Горького Петр Крючков и три доктора, которых обвинили в смерти “великого пролетарского писателя”: Лев Левин, Дмитрий Плетнёв, Игнатий Казаков.

“Смерть бандитам!”, “Смерть троцкистско-бухаринским и националистическим бандитам!”[1353] – восклицали участники собрания советских писателей Киева.

Детские писатели Москвы и Ленинграда требовали “уничтожения врагов народа”, восхваляли “славного сталинского наркома Н. И. Ежова” и “любимейшего вождя трудящихся человечества” товарища Сталина.[1354]

Директор Института мировой литературы и член-корреспондент Академии наук СССР Иван Капитонович Луппол требовал: “Истребить предателей родины”.[1355]

“Иудами” называл подсудимых писатель Лев Никулин. Он снова, так сказать, солировал – написал отдельную статью, а не просто поставил подпись или выступил.

“Очистим советскую землю от презренных гадов”[1356], – призывали участники общего собрания сотрудников Гослитиздата и участники группкома писателей при этом издательстве.

На этот раз Петрову отмолчаться не удалось. Вместе с Леонидом Леоновым, Львом Никулиным, еврейским писателем Перецем Маркишем, немецким писателем-коммунистом Иоганнесом Бехером[1357], исландским писателем Халлдором Кильяном Лакснессом[1358], болгарским писателем Гёнчо Белевым[1359] он посетил заседание суда над “правыми троцкистами”.

15 марта 1938 года “Литературная газета” опубликовала отчет о собрании Московской писательской организации, где побывавшие на процессе делились впечатлениями.[1360]

Что говорили Бехер, Лакснесс и Белев, мы не знаем. В отчете сказано лишь, что собрание московских писателей слушало их “с большим вниманием”.

“Суд над преступниками, – говорил Перец Маркиш, – происходил на любом клочке нашей земли: в каждом доме, в каждой избе выносили смертный приговор этим чудовищам”.

“На скамье подсудимых был представлен целый спектр подлости – воры, убийцы, отравители, шпионы, вредители, шпики. И действительно, это были мастера своего дела – мастера смерти, крови, измены, кражи”, – негодовал Леонид Леонов.

Евгений Петров не считался