2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

друга: “В Комсомольске номер один баня еще только строится. В Комсомольске номер два баня уже давно существует. Первый – почти бессмысленное нагромождение домов. Второй – веселенький, аккуратно распланированный, почти щеголеватый городок”.[1311]

Самая ценная строчка в очерке о Комсомольске-на-Амуре – объявление, которое увидел Петров: “Школа медленных и быстрых западных танцев”.[1312] И это на самом краю Советского Союза, где до Японии и Китая намного ближе, чем до столицы, а тем более – до Европы! Интересы, ценности и даже духовный мир жителей далеких, затерянных в тайге городов мало отличались от московских и ленинградских. Только возможности, конечно, скромнее, жизнь – беднее. Комфорта не хватало даже в славном Владивостоке, куда Петров приехал 19 августа 1937 года.

Город ему понравился не больше, чем Хабаровск. “В сущности, есть здесь одна более или менее приличная улица. Всё остальное – грязно и запущено. На улицах много пьяных. <…> Пойти буквально некуда”[1313], – писал Евгений Петрович жене 19 сентября 1937 года. Впрочем, в очерке Петров упомянет и приятные черты города: “Близость теплого моря. Пароходные гудки. Запах водорослей и просмоленного каната”.[1314]

“Более или менее приличной” улицей была, конечно же, знаменитая Светланская. В 1937-м она называлась Ленинской. Замощенная. Благоустроенная. Здесь находились лучшие магазины и главные учреждения города, включая штаб Тихоокеанского флота. В городе работало несколько ресторанов, где играли даже настоящие оркестры, не смолкавшие до поздней ночи. Петров будет есть во Владивостоке своих любимых морских “гадов”, которые так понравились ему еще в Париже.

Но во Владивостоке Петров не задержался. Его ждала тяжелая, загадочная, быть может, и опасная часть путешествия – поездка в Магадан, на золотые прииски Колымы, на самый страшный остров (“полюс лютости”) страны ГУЛАГ, “географией разорванной в архипелаг, но психологией скованной в континент”, как напишет много лет спустя Александр Солженицын.

Легенда об “Острове Колыме”

Золотые прииски Колымы, поселок Магадан и бухта Нагаева подчинялись руководству государственного треста “Дальстрой”, подконтрольного непосредственно ЦК ВКП(б). На предприятиях, стройках и приисках “Дальстроя” работали заключенные Севвостлага (те самые лагеря Колымы) и вольнонаемные, на языке зэков ГУЛАГа – “вольняшки”. Петрову могли разрешить писать только о “вольняшках”. Сам он этого слова то ли не слышал, то ли не употреблял. По словам Петрова, людей, которые дольше двух лет работали в “Дальстрое”, называли папуасами, недавно приехавших – почему-то австрийцами.

Руководил этим грандиозным хозяйством создатель и первый директор “Дальстроя” Эдуард Берзин (настоящая фамилия – Берзиньш). Начал он свою карьеру в годы Первой мировой войны, дослужился до прапорщика. В годы Гражданской войны воевал в составе знаменитой дивизии латышских стрелков. В 1918-м участвовал в разгроме мятежа левых эсеров, в 1919-м – в историческом сражении под Орлом и Кромами против войск Деникина, в 1920-м – в боях против Врангеля на знаменитом Каховском плацдарме.

Из Красной армии товарищ Берзин перешел на службу в систему ВЧК/ОГПУ. Он один из создателей ГУЛАГа, первый директор “Дальстроя”. Во многом благодаря энергии этого неукротимого фанатика золото Колымы потекло в советскую казну. В сентябре 1937-го карьера Берзина уже шла под гору, но он еще оставался полновластным руководителем “Дальстроя”, фактическим господином Колымы, Магадана и Чукотки.

Сухопутной дороги на Колыму не было. Существовал только морской путь – через Японское и Охотское моря. В 1937-м из Владивостока ходили четыре парохода. “Кулу” и “Джурма” перевозили не только грузы, но и заключенных. Пароходы “Дальстрой” (бывший “Генрих Ягода”) и “Николай Ежов” перевозили “вольняшек” и командировочных. Именно на пароход “Николай Ежов” и сел Евгений Петров 20 или 22 августа.

Миновали Японское море, долго шли туманным проливом Лаперуза – между Сахалином и Хоккайдо. “Ночью океан фосфорился. Вдоль корпуса парохода быстро проносились светящиеся голубоватые тельца”.[1315]

Справа остался Тихий океан, пароход три дня шел через Охотское море курсом на север-северо-запад. На шестой день путешествия с утра подул холодный ветер, небо стало серым. “Пассажиры подняли воротники пальто и, держась за шляпы, вглядывались в горизонт”. Показались холодные и пустынные берега. Никаких строений, только сопки – бухта Нагаева. “…Бодрые «папуасы» весело укладывали чемоданы, готовясь сойти на землю, в которую вложили столько труда”. На пристани их встретили музыкой: “На Колыме есть такая традиция, каждый рейсовый пароход встречают музыкой”.[1316]

Петров собирался побывать “на золотых приисках и в туземных стойбищах, орочских, эвенкских и якутских”.[1317] Возможно, Евгений Петрович хотел бы еще кое-кого повидать. В 1936-м арестовали его тестя – Леонтия Исидоровича Грюнзайда, срок он отбывал на Колыме. Петров родственных связей с арестованным по политической статье не стеснялся. Более того, в 1939-м, когда Петрова будут принимать в партию, он честно расскажет о своем родственнике, но не поспешит от него отмежеваться: “Я должен сообщить, что арестован отец моей жены и выслан на 5 лет. Он инженер, и я глубоко убежден, что он жертва клеветы, он не враждебный человек. Он только ужасный крикун. Сын его сейчас подал заявление [прокурору СССР Андрею] Вышинскому о пересмотре дела”.[1318]

У нас нет сведений, пытался ли Петров вызволить тестя из лагеря. Но если Евгений Петрович вспомнил о нем, когда лучше было бы промолчать, не привлекать внимания, то можно сказать уверенно: пытался помочь, пытался вызволить, но не в его силах это было. Специального корреспондента “Правды” не затем на Дальний Восток послали, чтобы он с зэками встречался. В 1939-м хлопоты Петрова уже не имели смысла: Леонтий Грюнзайд был расстрелян 31 марта 1938 года по страшному обвинению в “контрреволюционной троцкистской деятельности”. Ни Евгений, ни Валентина этого не знали.

О своих поездках по золотым приискам и эвенкским стойбищам Петров не написал. А если и написал, то написанное уничтожил, никаких следов в архивах не осталось. Между тем долго ходили слухи, будто бы Петров ходил в бараки к зэкам, написал о них книгу и тогда же читал им готовые главы. Даже очевидцы находились. Их рассказы стали основой для эпизода из романа Николая Козлова “Хранить вечно”. Козлов прожил на Колыме двадцать лет, но в послевоенные и даже послесталинские годы.

Были ли рассказы этих “очевидцев” хоть в чем-то достоверными? Судите сами.

“Здесь всё было как в палате сельской больницы. И выбеленные, обмазанные глиной стены, и аккуратно заправленные солдатскими одеялами койки в два ряда, и выскобленные до желтизны дощатые полы, и белоснежные занавески на окнах – всё пахло чистотой и невзыскательным, скорбным больничным уютом. Петров молча рассматривал обстановку и людей, не замечая направленных на него косых взглядов. <…>