2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

рубрики, корректуру (в “Литгазете”, по словам Войтинской, было много опечаток). Но Петров хотел пойти гораздо дальше. Он рассказал о своем малоизвестном визите в редакцию газеты “The Times”, где им с Ильфом показали так называемый зал покойников: “В этой комнате можно найти любого человека, фамилия которого хотя бы в какой-то степени известна, – продолжал Петров. – Там есть папки с целым рядом вырезок и материалов на каждое известное лицо, с его биографией, всеми важнейшими датами и событиями его жизни вплоть до кончины”. Кстати, Ильф и Петров нашли в этом зале сведения и о себе, а Петров изучал досье на короля Георга: подробнейшие, исчерпывающие сведения о его жизни, множество фотографий. “Очень хотелось бы провести это в жизнь и у нас. Нам нужно по линии литературы быть готовыми к любому юбилею, к любому событию. Нам нужно иметь такие дела на всех наших писателей”.[1341]

Иными словами, Петров предложил создать базу данных, которой не было прежде в “Литгазете”, да и в других советских изданиях. Он считал, что нужно ввести в штат новую должность, и пусть новый сотрудник займется составлением такой базы данных. Пополняться она должна постоянно, каждый день.

Судя по стенограмме, на предложение Петрова никто не откликнулся, будто и не заметили.

Петров проводил и редакционные совещания, неясно, правда, в присутствии Войтинской или без нее. Ольга Сергеевна была моложе Петрова. В 1938-м ей исполнилось только тридцать три года. Во втором МГУ, а затем в Институте красной профессуры она преподавала диалектический материализм. Это было нечто вроде нового марксистского богословия, новой схоластики, обязательной для изучения во всех вузах страны. Женщина решительная и властная, она была фанатично предана большевизму и Сталину: “Петров мне серьезно доказывал, что «Литературная газета» не должна печатать постановлений пленума ЦК и речь товарища Молотова, так как это не имеет отношения к литературе”, – с возмущением писала Войтинская Жданову. Должно быть, Евгений Петрович в первые недели своей работы хотел сделать “Литературную газету” собственно литературной. Войтинской это казалось политически наивным. Ей вообще приходилось “выдерживать борьбу против беспартийных членов редколлегии, людей бесспорно наших, но еще много не понимающих”, путавших “свободу печати” с “буржуазной свободой печати”.[1342]

Возможно, за предложением Петрова не печатать партийный официоз скрывалось и желание не участвовать в поддержке Большого террора. Ведь и “Литгазета” регулярно публиковала стенограммы так называемых больших московских процессов, речи прокурора Вышинского и отклики писателей, что одобряли расправу над “врагами народа”. Ильф и Петров и прежде в таких кампаниях не участвовали. А вот их друг и покровитель Михаил Кольцов в 1930-м, как мы помним, репортажи с процесса “Промпартии” вел с мастерством непревзойденным.

“Очистим советскую землю от презренных гадов”

Сталин готовил страну к неизбежной войне. Для победы нужен надежный тыл – а потому искореняли, уничтожали настоящих и потенциальных врагов, да и просто нелояльных. Государственная кампания слилась с массовой шпиономанией, результат – эпидемия доносов, поиск врагов народа от Политбюро до заводского цеха и захолустного сельсовета. Даже самым влиятельным и жестоким большевикам было не по себе. Михаил Кольцов на похоронах Ильфа обмолвился: “Ему уже спокойнее, чем нам…”.

К смертной казни во время Большого террора приговорено более 600 тысяч человек. Жертвами московских процессов 1936–1938-го стали “всего лишь” несколько десятков. Но это была политическая элита – соратники Ленина, которые в двадцатые руководили международным коммунистическим движением, контролировали экономику, финансы, прессу.

В августе 1936-го начался первый из московских процессов – процесс “Троцкистско-зиновьевского центра”. Обвиняемые признали свою вину и право народа на возмездие: “В третий раз я предстал перед пролетарским судом. Дважды мне сохранили жизнь, но есть предел великодушию пролетариата”, – сказал на суде Лев Каменев, который в 1922-м вместо заболевшего Ленина председательствовал на заседаниях Политбюро.

Беспощадного наказания для врагов народа требовали советские рабочие, колхозники, ученые. Раздавались и голоса писателей: Демьян Бедный опубликовал в “Правде” даже два стихотворения, обличая врагов народа. В “Литературной газете” появилось несколько писательских откликов на процесс, среди них – стенограмма речи Владимира Киршона на собрании московских писателей. Речь завершается призывом “уничтожить гадину”.[1343]

Общественная активность не спасет Киршона. В следующем году придут сначала за его старшим товарищем Леопольдом Авербахом (апрель 1937), а затем и за самим Киршоном (август 1937). Оба будут расстреляны.

В январе 1937-го проходил второй московский процесс, на этот раз – над участниками “Параллельного троцкистского антисоветского центра”. Среди них были один из организаторов индустриализации Георгий Пятаков, идеолог неудачного коммунистического восстания в Германии в 1923-м Карл Радек, создатель советского червонца Григорий Сокольников.

С негодованием осуждали врагов народа советские писатели. Вот статья Юрия Олеши “Фашисты перед судом народа”, напечатанная “Литературной газетой” 26 января 1937 года. Пишет Юрий Карлович о шпионах, фашистах, троцкистах, упоминает “полные злобы глазки” Троцкого, что “обобщают всю ненависть к свободе и воле, к самостоятельности и горделивости народа”. Завершается феерическое пустословие весьма оптимистично. Ничто, мол, не помешает народу “жить, побеждать, добиваться счастья! Все его враги будут уничтожены!”.[1344]

Не одинок был Олеша. На этой же странице статьи прозаиков Константина Федина (“Агенты международной контрреволюции”), Алексея Толстого (“Сорванный план мировой войны”) и поэта Николая Тихонова (“Ослепленные злобой”).[1345] Всё о том же – о “фашистах”, “троцкистах” и прочих врагах народа.

В этом же номере напечатала газета принятую накануне резолюцию президиума Союза советских писателей “Если враг не сдается, его уничтожают”. Подписи не удивляют: Вс. Вишневский, Вс. Иванов, А. Безыменский, А. Афиногенов, К. Федин, М. Шагинян, Ю. Либединский и другие товарищи. Почти половина – бывшие рапповцы. Удивляет письмо, которое прислал в президиум СП Борис Пастернак. Письмо известное, его много раз приводили литературоведы и биографы: “Прошу присоединить мою подпись к подписям товарищей под резолюцией Президиума Союза Советских Писателей от 25 января 1937 года. Я отсутствовал по болезни, к словам же резолюции нечего добавить”, – написал карандашом Борис Леонидович. Потом всё же добавит несколько красивых, правильных слов.

Поэт и сценарист Виктор Гусев, конечно, далеко не Пастернак, но скоро миллионы советских зрителей запоют вслед за героями фильма “Свинарка и пастух” его песню о любви и о Москве:

Не забыть мне очей твоих ясных

И простых твоих ласковых слов,

Не забыть мне московских прекрасных

Площадей, переулков, мостов.

А пока “Литературка” печатает вот такие его стихи:

В океанах идущие корабли,

Поля, раскинувшиеся без предела,

Каждая пядь советской земли —

Властно требует их расстрела.[1346]