2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

пальто. Просидел молча, не проронив ни слова, как сидят в приемной у зубного врача”. Его настроение списали на “творческие неудачи”. Катаев давно обещал написать роман “Автора нет в театре”; прошло три года – романа нет.

В другой раз он пришел в редакцию и рассказал Соболеву, что целый год думает над новой вещью. Он хочет “довести произведение до той совершенной простоты, которая отличает произведения классиков”. Надо, мол, писать не для литературных гурманов, а для миллионов читателей. “Будучи в Париже, я беседовал и с Жидом, и с Барбюсом, – подкреплял свои слова Катаев ссылкой на авторитет французских левых писателей. – Они тоскуют по литературе большой мысли и большой простоты. Они завидуют идейной наполненности наших произведений”. Олеша, признанный король метафор, в Париже “выглядел бы провинциалом”: так пишут рядовые журналисты, которые получают за свои заметки всего по десять франков. Катаев хвалит Всеволода Иванова, который-де “идет всё дальше и глубже. К простоте”. И, наконец, на прощание заявляет, что хочет “изгнать из романа метафору, этот капустный кочан, эту словесную луковицу, в которой «триста одежек и все без застежек» и в которой вместо сердцевины – пустота”.[1284] В успехе катаевской затеи Соболев усомнился: ведь даже о простоте Валентин Петрович говорил метафорами.

Но перейти к “литературе большой мысли и большой простоты” Катаеву было так же трудно, как волку стать вегетарианцем. В рассказах 1933–1935-го он по-прежнему будто бесконечно повторяет уроки Бунина: “По бокам, загибаясь, шли ярусы; матовые фероньеры электрических ламп, как страусовые яйца, горели во лбу лож. Ложи были, как головы, увенчаны вишневыми бархатными тюрбанами драпри, говорившими моему нежному детскому воображению языком «Тысячи и одной ночи», языком прекрасного Аладдина, натирающего песком волшебную лампу в пещере, заваленной грудами драгоценных камней, крупных, как фрукты”.[1285]

Это рассказ об Одесском оперном театре, скорее даже не рассказ, а детское воспоминание. Детские воспоминания и принесут Катаеву громкую славу.

Валентин Петрович всегда писал от руки. Это просто, привычно, да и пишущие машинки в СССР не выпускали, а их импорт был крайне ограничен. Но в семье Бреннер была машинка фирмы “Ундервуд”, привезенная из Парижа и ставшая чем-то вроде приданого Эстер. И Валентин Петрович решил пустить ундервуд в дело. Он напечатает повесть сразу набело, всего за четыре месяца, назовет строчкой Лермонтова – “Белеет парус одинокий”.

“Парус” опубликовал журнал “Красная новь” в мае 1936 года. В 1937-м издательство “Детская литература” выпустило его отдельной книгой. Катаев написал сценарий художественного фильма – фильм в том же 1937-м снял режиссер Владимир Легошин.

Помните читателя Бергера из Иркутска? Того самого, что хвалил “Одноэтажную Америку” и ругал “Соть” и “Гидроцентраль”, от которых хочется “повеситься”. Так вот, в своем письме он упоминает еще одну хорошую книгу – это как раз “Белеет парус одинокий”.

Повесть Валентина Катаева стала событием. Пожалуй, на этот раз он обошел Ильфа и своего брата. Успех был громкий, невероятный. Повесть переведут на 34 языка. При жизни автора она выдержит 121 издание. Книгу прочитают миллионы, десятки миллионов читателей. В Одессе поставят памятник героям повести – Пете и Гаврику. Они станут популярнейшими героями советской детской литературы.

Время действия – революция 1905 года. Петя Бачей, мальчик из зажиточной интеллигентной семьи, дружит с бедным, почти нищим Гавриком Черноиваненко. Гаврик живет вместе с дедушкой, старым рыбаком. У их шаланды нет даже паруса, поэтому далеко в море на ловлю скумбрии не выйти. Приходится ловить мелких бычков у берега и сбывать их за копейки перекупщице – мадам Стороженко.

Еще в 1925 году Катаев написал рассказ о Родионе Жукове, матросе с мятежного броненосца “Потемкин”. Рассказ вполне катаевский, с длинными описаниями мира вещей. Рассказ не прогремел, его не заметили. Теперь Валентин Петрович ввел этого героя в свою новую повесть: Петя Бачей и Гаврик с дедушкой укрывают революционного матроса от полиции.

Семейство Бачей списано Катаевым с собственной семьи. Петя – с Вали Катаева, его лукавый младший брат Павлик – с Жени Катаева. Есть и папа, и тетя, Валентин Петрович только радикально сменил им политические взгляды – семья Бачеев в повести “Белеет парус одинокий” вполне либеральная: “Невозможно, невозможно жить, – говорила тетя в нос, как будто у нее был насморк. <…> Буквально нечем дышать”.[1286] Настоящая тетя, как мы знаем из поздней мемуарной прозы Катаева, была скорее аполитична. Однако художественный образ получился достоверным, узнаваемым. Много было в дореволюционной России таких прекраснодушных интеллигентов, которые и представить не могли, что после падения ненавистного самодержавия будут питаться пайковым хлебом и ржавой селедкой.

Влияние взрослых и сам ход вещей толкают детей в революцию. Маленький Петя в гимназическом ранце носит боевикам-революционерам патроны. На шаланде Гаврика, под новеньким парусом Родион Жуков уходит в Румынию, подальше от российской полиции и казаков.

Я читал эту повесть в детстве, а перечитывал уже взрослым человеком, – и только тогда понял, что “Парус” написан вовсе не о революции, не о матросе с “Потёмкина”, не о классовой борьбе, не о либерализме тети. Вся революционность там – прикрытие, камуфляж. Катаев написал – о детстве, о море, об Одессе. О цвете морской воды. О вкусе газировки в жаркий летний день.

“Бутылка выстрелила, но не грубо, как стрелял квас, а тоненько, упруго, деликатно. И тотчас прозрачная вода закипела, а из горлышка пошел легкий дымок, действительно распространивший нежнейший аромат самой настоящей фиалки.

Гаврик осторожно взял обеими руками, как драгоценность, холодный кипучий стакан и, зажмурившись против солнца, стал пить, чувствуя, как пахучий газ бьет через горло в нос.

Мальчик глотал этот волшебный напиток богачей, и ему казалось, что на его триумф смотрит весь мир: солнце, облака, море, люди, собаки, велосипедисты, деревянные лошадки карусели, кассирша городской купальни… И все они говорят: «Смотрите, смотрите, этот мальчик пьет воду «Фиалка»!”[1287]

И таких описаний – на страницы, на десятки страниц. Несмотря на всю фальшивую революционность этой повести, Катаев обрел за работой такую свободу, какой давно не чувствовалось в его прозе. О мастерстве и говорить нечего!

Боюсь, в наши дни “Белеет парус одинокий” вряд ли имел бы успех у детей. Действие повести развивается медленно, постепенно, буксует в бесчисленных деталях, пространных описаниях, метафорах. Но в тридцатые даже школьники младших классов читали и куда более толстые книги. “Катаев поделился с нами своим планом: «Сейчас надо писать Вальтер Скотта»…”[1288] – вспоминала Надежда Мандельштам.

Обычно эту фразу трактуют так, будто Катаев поделился с нею и Осипом Эмильевичем идеей “Белеет парус…”. Но этот разговор был весной 1937