Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– А-а-а, чего там, – небрежно отмахнулся Архип. – Никуда не денется.

Они вышли из избы – замкнули дверь снаружи. Я остался один и с беспокойством прошелся по комнате. Не нравилась мне вся эта история, ох не нравилась!..

Я потрогал дверь, она была заперта прочно. Подошел к окошку. Сквозь мутную пленку, заменяющую стекло, не видно было ничего; только свет проникал в избу – закатный, снежный, меркнущий свет. Да еще – звуки. Я прильнул к окну и уловил негромкое похрустывание и шорох. Кто-то мерно расхаживал, вороша снежок. «Часовой», – сообразил я. И опять заметались тоскливые мысли: где я? Что со мною? Что тут вообще происходит?

И в этот момент – где-то совсем близко, почти рядом, – возник глухой, унывный гул голосов.

Откуда они просачивались, эти голоса? Может быть, из-за стены, из-за перегородки… Или же – из соседнего здания? Я так и не смог этого понять. Голоса звучали неотчетливо; слов было не разобрать, но все же в нестройном их рокоте угадывался некий торжественный ритм. Казалось, люди поют. Или молятся. А вернее всего – творят какие-то странные заклинания.

Я долго с тревогой вслушивался в непонятный этот сумеречный вой…

Потом, – сморенный усталостью и вконец одуревший от духоты, – разостлал на лавке тужурку, улегся и вытянулся там. И задремал незаметно. Сквозь дремоту мне вспомнились вдруг слова: «Молись, пока не поздно. Крепче молись!» И, отключаясь, проваливаясь в черноту, я тоскливо воззвал к небу, что-то крикнул беззвучно…

Пробудился я внезапно; леденящее, острое ощущение опасности вошло в мое сердце – пронзило его, как игла, и тотчас я поднялся, опираясь локтями о лавку. С трудом разлепил запухшие веки. И увидел склоненную надо мной фигуру.

Это был татарин. Он держал в руке светильник (плошку с плавающим в жиру фитилем) и пристально разглядывал меня. Вид у него был сосредоточенный и какой-то удивленный. И смотрел он не на лицо мне, а на грудь.

– Эй, – гортанно и хрипло сказал он, – откуда у тебя это?

Он провел по груди моей пальцем, и я, скосив глаза, мгновенно понял все. Томимый жарою, я ночью стащил с себя свитер, расстегнул рубашку. Грудь моя раскрылась – и татарин увидел выколотый на ней крест и прочел затейливо вьющуюся под крестом надпись.

Этот крест появился у меня давно – еще на Колыме, на «Карпунке». А позже (уже на 506-й стройке) я вытатуировал под ним текст старинной блатной поговорки: «Наша жизнь, как детская рубашка, коротка и обосрана». Последнее слово я впоследствии вычеркнул, затушевал. Но даже и в таком, отредактированном виде, надпись все же выглядела кощунственно; я осознал это очень быстро и сокрушался долгое время, но ничего уже изменить не мог… А теперь вот, неожиданно, именно она – скандальная эта надпись – выручила меня, спасла от неминучей беды!

– Откуда у тебя это? – повторил татарин. – Ты, что ли, сидел? У хозяина был, да?

– Конечно, – сказал я. И поднялся, опустив с лавки ноги. – Недавно только освободился.

– Когда?

– Да месяца четыре назад…

– Откуда?

– С Красноярской пересылки.

– Вот оно как, – пробормотал он, – вот как… – Некоторое время он осматривал меня, посапывая и щурясь. Потом поставил светильник на пол и, усевшись рядом со мною, начал неторопливо свертывать цигарку.

– Послушай, – сказал я, – дай-ка закурить! Это все-таки не дело: обшмонали, забрали весь табачок, сами пользуетесь – а я что же?.. Я вам не фраер.

– Цветной, что ли? – покосился на меня татарин. – Из блатных, да? Жиган?

– Да вроде бы, – усмехнулся я.

– Держи! – Он протянул мне кисет. И затем, когда я закурил: – Что ж ты сразу не сказал? Эх ты… Мы ведь тебя уже кончать хотели…

– Как – кончать? – Я дернулся и выронил папиросу. – За что?

Он молча похлопал себя ладонью по боку. И, потянувшись туда взглядом, я различил широкий, плоский, тускло поблескивающий штык. Такие – кинжальной формы – штыки я видел когда-то в армии, у десантников. Штык был засунут за пояс – и пояс этот тоже был армейский!

– Счастливый твой Бог, – сказал татарин. – Я-то ведь тоже сидел – давно, перед войной, – знаю все-таки, что к чему. Ну а если бы оказался кто-нибудь другой – представляешь?.. Тут бы тебе и кранты…

– Но – за что?

– А ты так и не догадываешься – кто мы?

Я уже начал помаленьку догадываться. Но все же решил уточнить. И, подобрав упавший окурок, сказал, затягиваясь, кутаясь в дым:

– Солдаты – не солдаты… Не разберусь. Одно мне ясно: вы от кого-то прячетесь. От кого? Если не секрет, конечно.

– Ото всех, – проговорил татарин. И, подумав, добавил жестко: – Да ото всех!

– И – с каких же пор?

– С войны.

– Ах, так значит – вы?..

– Да, – сказал он, – в том и суть.

Вдруг он поднялся, молча вышел из комнаты. И спустя минуту вернулся – уже вдвоем с Архипом.

Мы разговорились. Архип на этот раз держался со мной иначе – не так, как прежде. Морща щеки в улыбке, вороша пальцами бороду, он сказал доверительно:

– Ты пойми: у нас же ведь нет выбора! Ежели какой чудак забредет к нам – хана. Сразу выдаст, наведет на след… Хошь не хошь, а надо его закапывать.

– Н-да. – Я сделал рукою сложный, неопределенный жест. – Это конечно… Дело понятное… Но – чего вы все же боитесь?

– Ты по какой статье сидел? – спросил меня татарин.

– По указу.

– За что?

– Часть вторая. Железнодорожный грабеж.

– Та-ак, – протянул татарин. – Ну а с воинскими статьями ты знаком?

– Конечно, – сказал я, – сам когда-то побывал в армии…

– Стало быть, ты в курсе. Это хорошо. Много объяснять не надо.

– Но ведь вы когда дезертировали?

– По-разному… По-всякому… Но в общем – в ту пору.

– С той поры прошло уже семь лет. Вы это, ребята, понимаете? Или вы, может, не следите за календарем?

– Следим, – усмехнулся в сивую свою бороду Архип. – Мы хоть и в тайге, в самой глуши обитаем, но все же кое-какие слухи и сюда доходят…

– Так в чем же дело? – удивился я. – Значит, вы должны знать: после войны сразу же началась амнистия. И первыми, кто попал под нее, были именно дезертиры! Им повезло гораздо больше, чем другим… Бытовиков освободили тогда не всех, пятьдесят восьмая статья вообще не попала под амнистию, а таких, как вы, – распустили подчистую.

– Что ж, это верно, – шумно вздохнул Архип. – Ежели б мы тогда сразу повинились… Повинную голову ведь меч не сечет.

– Сечет, – сейчас же отозвался татарин. Лицо его напряглось, редкие рыжеватые