Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Она усмехнулась в ответ:

– Как у девочки… Пожалуй. Больно уж мала! А это ведь не каждому мужику нравится, это – на вкус.

– Ну а твоему-то мужику? Твоему, – поинтересовался я, – ему это – как?..

Вопрос был глупый, мальчишеский, и я тут же пожалел о нем. Но Аня отнеслась к моим словам спокойно. И отозвалась с небрежной, чуть насмешливой, кисловатой гримаской:

– Ему это вообще – до лампочки. Он же у меня ученый! Кандидат наук! Диссертацию готовит и только этим одним и живет. – И добавила, помолчав: – Только этим! А на все остальное ему на-кашлять. Что я, где я, как я – ему все безразлично.

– Он что же – и не ревнует тебя вовсе? – спросил я, закуривая. Спросил с некоторой надеждой… И был доволен ответом.

– Нет, – сказала она с коротким вздохом. – Он из другого теста. Сухарь, педант, понимаешь? Человек хо-лоднокровный.

Аня сказала так – и я успокоился. И, вернувшись на базу, в село, продолжал встречаться с ней время от времени. Она приходила ко мне по ночам… Я успокоился – и напрасно! Как выяснилось, мы оба с ней ошибались.

Муж ее – этот ученый сухарь – оказался вовсе не таким уж холоднокровным. Внезапно он вызвал меня к себе в контору (произошло это месяца три спустя) и сказал, угрюмо ссутулясь, катая в зубах трубку:

– Вот что, парень. Подавай-ка заявление об уходе.

– Это почему? – удивился я.

– Да так, – пожал он плечами. – Надо.

Он разговаривал, глядя не на меня, а в стол – в бумаги, шуршал ими, согнувшись. Я видел только темя его, и седые жалкие пряди, и большие лоснящиеся залысины.

– Но почему, почему? – настаивал я. – Что случилось?

– А ты, что ли, не понимаешь?

При этих словах он поднял ко мне лицо – коротко блеснул очками – и тотчас отвел, опустил глаза. И я сразу же понял все. Я понял.

Но по-прежнему продолжал упираться – теперь уже притворяясь, хитря:

– Как-то это все странно… И неожиданно… Работа мне нравится, и я вовсе не собирался бросить ее так вот, с маху.

– А все же придется, – сказал он жестко. – И если ты не хочешь скандала – уходи сам, по своей воле. А то ведь я могу и выгнать.

– Вот оно что, – пробормотал я. – Н-ну ладно. И когда же мне отчаливать?

– Когда хочешь, – сказал он, – хоть завтра. Здесь нам с тобой все равно не ужиться, и чем скорее ты испаришься – тем лучше. – И снова – быстро и холодно – блеснул на меня очками: – Ты меня понял?

– Не совсем… Но, в общем, – да… Что ж без толку спорить.

– Ну вот и хорошо. А теперь – проваливай.

И я ушел. И спустя сутки уже сидел с вещичками за селом, на взлетном поле, – дожидался рейсового самолета.

Здесь обычно курсировал небольшой почтовый Ан. Он прибывал к нам из Игарки каждую неделю, по субботам, в середине дня. Доставлял продукты и почту и тут же уходил обратно.

Вот все и решилось – само собой, думал я, сидя на скользких, сирых, сваленных в груду бревнах и неспешно дымя папироской. Я бы, может, долго еще колебался, но теперь что ж… Теперь у меня дорога прямая.

Пилот – молодой, румянолицый парень – проговорил озабоченно:

– Не знаю, право, как быть. Свободных мест у меня нет – со мной еще один пассажир. И вообще, машина перегружена… Разве что в хвостовой отсек тебя поместить? Хотя и там…

– А что там? – поинтересовался я.

– Мороженая рыба.

– Ладно, – отмахнулся я. – Если есть возможность – я готов. Лететь-то ведь недолго?

– Да нет, – протянул он, – пустяки. Два с половиной часа. Ну, три от силы. Смотря по погоде.

– Ну так давай ищи место, – сказал я нетерпеливо. – Рыба мне не помеха… Какая хоть рыба-то?

– Семга, – мигнул летчик. – Первый сорт. Заскучаешь – пожуешь.

– Вот именно, – усмехнулся я. И, вскинув на плечо вещмешок, пошагал к самолету.

Хвостовой отсек оказался забит до отказа. Мы с трудом разгребли мороженые рыбьи туши, расчистили небольшой участок – возле самой стенки. Я залез туда, вытянулся.

Летчик сказал:

– Ну, будь! – и с грохотом захлопнул металлическую клепаную дверцу.

Отсек погрузился в темноту. Послышался частый, густой, все усиливающийся рокот. По металлу, по рыбьим тушам прошла долгая судорога. Самолет сотрясся, разворачиваясь, тяжко взвыл – и оторвался от земли.

Я лежал, покуривая, в темноте и прохладе. И поначалу это было даже приятно. Но потом я почувствовал себя неуютно.

За воротник – продирая по коже мурашками – пополз холодок. Затем стали стыть уши и кончики пальцев. Заломило спину. Вздрагивая от озноба, я заворочался и привстал – еще не осознавая случившегося, но уже встревоженный, охваченный безотчетным томлением.

Я посмотрел на дверь. Она была заперта наглухо, надежно. Ни единой щели не было в ней – ни одного просвета. Я притронулся к дверце и ощутил сыпучую мягкость инея. Металл был опушен морозом; он обжигал руки… И только теперь я сообразил: куда я попал и что мне грозит!

Тесный этот, забитый мороженой рыбой хвостовой отсек являл собою нечто вроде холодильника. И я оказался запертым в нем, замурованным, напрочь отрезанным от людей.

Люди – летчик и пассажир – находились снаружи, в кабине. И только они могли меня сейчас спасти. Только они!

Я начал стучать, взывая к ним – но никакого ответа не последовало. Очевидно, они не слышали меня; рев мотора глушил и смазывал все сторонние звуки.

Я бил что есть силы в стальную дверцу – все бил и бил, расшиб до крови руку, вспотел и измаялся, и вконец охрип от крика… Но все было тщетно. Дверца оставалась запертой. На помощь мне не приходил никто.

Тогда я лег – передохнуть. И какое-то время лежал так, вытянувшись и не шевелясь. Я лежал и чувствовал, как из меня уходит тепло – уходит, уходит, истекает, словно вода из прохудившегося сосуда… Я снова привстал было – но тут же лег опять, испытав мгновенную слабость и головокружение.

Влажная рубашка подсохла и затвердела. Может, она просто замерзла? Однако холода я уже почти не чувствовал. Стало легко и томно, и как-то даже блаженно. Поклонило в сон. И тут я понял – что замерзаю.

Я застывал, проваливался в дремоту. И уже не хотелось