Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

с ограниченной плотью творения» 53. Декрет четко давал понять, что, если это не признавалось, то художник впадал либо в ересь, утверждающую, что божественная и человеческая природы Христа разделены, либо в ту, согласно которой у Христа только одна природа54.

За этой позицией скрывается страх, что художник действительно может изобразить божественное (или даже явить божественное в изображении). Христологический вопрос становится фундаментальной проблемой материальной репрезентации и ставит проблему присутствия во всей ее остроте. Защитникам изображений, конечно, приходится так или иначе обходить проблему присутствия, но проблему ограничения божественного умело дополняют такие авторы, как Иоанн Дамаскин в полемике с Тертуллианом и его неприятием «осквернения» богоданной материи человеческой рукой. Это расширение догмата Воплощения и опровержение критики материальности объединены во второй книге «Слова в защиту икон», где наиболее внятно сформулирована позиция, порицаемая иконоборческими соборами. Подчёркивая значимость пришествия и Воплощения Христа, автор также учитывает ветхозаветный запрет:

Бестелесный и не имеющий формы Бог никогда не был изображаем никак. Теперь же, когда Бог явился во плоти и с человеки поживе, я изображаю видимую сторону Бога. Не поклоняюсь веществу, но поклоняюсь Творцу вещества, сделавшемуся веществом ради меня, соблаговолившему поселиться в веществе и через посредство вещества соделавшему моё спасение, и не перестану почитать вещество, через которое соделано моё спасение.[204] 55

Неудивительно, что реформаторы не удовлетворились старыми уверениями, будто, поклоняясь изображениям, люди поклоняются вовсе не кускам дерева и камня. Ниже Иоанн еще более откровенно говорит о материальности, но тогда ему приходится вводить некую идею освящения и наделения сакральноостью:

Почитаю же и благоговею и пред остальным веществом, при посредстве которого соделалось моё спасение, как пред исполненным божественной силы и благодати. Или древо крестное, трижды счастливое и треблаженное, не – вещество? Или не вещество – достойная почтения и святая гора? Краниево место? Или не вещество – благодатная и живоносная скала, святой гроб, источник нашего воскресения? Или не вещество – чернила и всесвятая книга Евангелий? Или не вещество – живоносная трапеза, доставляющая нам хлеб жизни? Или не вещество – как золото, так и серебро, из которых приготовляются кресты и дискосы, также и потиры? Или не вещество, преимущественно пред всем этим, – тело и кровь Господа нашего? Или устрани почитание и поклонение всему этому, или, повинуясь церковному преданию, допусти поклонение иконам, освящаемым именем Бога и друзей Божьих и по причине этого осеняемым благодатью божественного Духа. 56

Здесь он, конечно, конечно, обходит стороной саму проблему того, как образы обретают свою силу, мощь и устрашающую действенность. Признать все эти их свойства – значило бы впасть в идолопоклонство; и когда Иоанн вновь обращается к вопросу идолопоклонства, он максимально близко подходит к пониманию этой силы. Это связано с тем, что природа репрезентации есть откровение. Образ провозглашает и делает присутствующим то, что отсутствует, сокрыто и чего мы не можем познать – но затем познаём. В этом состоит различие между репрезентацией в виде изображения, с одной стороны, и сжатой, концентрированной референциальностью символов – с другой.

иудеям, конечно, это было предписано по причине склонности их к идолослужению. Мы же…не находимся более под пестуном, так как получили от Бога способность различать, и знаем – что может быть изображаемо и что не может быть выражено посредством изображения… Как будет изображено невидимое? Как будет уподоблено неуподобимое? Как будет начертано не имеющее количества и величины и неограниченное? Как будет наделено качествами не имеющее вида? Как будет нарисовано красками бестелесное? Итак, что таинственно показывается [в этих местах]? Ясно, что когда увидишь бестелесного ради тебя вочеловечившимся, тогда делай изображение человеческого Его вида. Когда невидимый, облёкшись в плоть, становится видимым, тогда изображай подобие Явившегося… и выставляй для созерцания Восхотевшего явиться. 57

Реальный, казалось бы, постижимый образ изображает непостижимое. То, чего нельзя постичь умом – непостижимым образом схватывается в картине или скульптуре. Но если кто-то все еще сомневается в применимости христологического аргумента к возможности репрезентации, сам Иоанн дает ответ в последней книге «Слов…»:

Во-вторых, ради чего существует изображение? Всякое изображение делает ясными скрытые вещи и показывает их. Я хочу представить некоторый пример: так как человек, потому что душа его облечена телом, как ограничиваемый местом и временем, не обладает неприкровенным знанием ни невидимого, ни того, что будет после него, ни того, что отделено местом и находится на далёком расстоянии, то для указания знанию пути и объяснения и обнаружения скрытого придумано изображение.58

Даже при указании на иконичность образа (в пирсовском смысле) сохраняется сильный акцент на различии между образом и прототипом (как открыто заявляет сам Иоанн в предыдущем разделе). Но это не умаляет силы, проистекающей от откровения непостижимого и незримого. Как можно постичь непостижимое вообще, не говоря уже о том, чтобы постичь его через постижимый, схватываемый образ? Вопрос о цели («Во-вторых, ради чего существует изображение?») также остается неаналитичным: он не учитывает всех последствий изображения невидимого – последствий, ведущих к восприятию означающего как присутствия. Но не нам выносить анахроничные суждения по поводу бесконечного повторения одних и тех же аргументов у византийских писателей, даже у таких вдумчивых, как Иоанн Дамаскин. И не ему выходить за рамки христологических доказательств того, что образы обладают силой, возникающей, когда безграничное воспринимается в ограниченном объекте.

VI

Эти сложные тексты богаты своими подтекстами и насыщенны – а иногда и запутанны – в части излагаемых аргументов. Но пусть никто не думает, что это «просто» богословские проблемы, не имеющие практического значения или оторванные от действительности. В случаях вроде иконоборческих погромов в Нидерландах в 1566 году каждый – от аристократа до горожанина и крестьянина – имел какое-то представление о главных богословских вопросах, поставленных на карту. Более того, эти вопросы в той или иной степени стали общими местами. Они распространялись от церковных проповедников к сельским, от людей начитанных к обладавшим лишь начатками образования и еще дальше в низы (причудливая космология мельника из Фриули, описанного Карло Гинзбургом, происходила из обрывков самой высокой учёности, витавших вокруг него). 59 Но всё это едва ли удивительно. Утверждение, что во многих случаях обсуждаемые здесь теории представляют собой зачаточные – а то и полноценные – теории познания, подразумевает именно это; и потому данные теории лежат в основе как любви, так и страха перед образами. Они, за исключением случайного и побочного, не специфичны для какой-либо культуры. Это ни в коем случае не означает, что у них нет идеологической