Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

зрелищ, которым мы посвятили отдельное сочинение, и даже само идолопоклонство состоят из вещей, созданных Богом. Христианин не должен увлекаться неистовством цирка, жестокостью арены, бесстыдством сцены потому, что Бог сотворил коней, пантер и голоса актеров. И за идолопоклонство он будет наказан… Так же и с использованием материальных веществ: их использование ложно оправдывается их божественным происхождением, тогда как оно чуждо Богу и запятнано мирской славой[201].43

Факт в том, что материальные изображения, окрашенные таким образом, являются дерзкими и потому идолопоклонническими творениями. В этом смысле, из чего бы они ни были сделаны, они не от Бога, а от дьявола. Их великолепие – мирское, и они соблазняют. Они притягивают непосредственно, как жестокие зрелища арены и дешевые, вульгарные соблазны театра. Их привлекательность, одним словом, подобна привлекательности женщин – которым Тертуллиан, естественно, советует умеренность и осторожность. Но кто же те люди, которых соблазняет очевидность красок и материальности? Конечно, не те, для кого Бог есть Слово, и не интеллектуалы, живущие – или стремящиеся жить – в столь духовной сфере, что им не нужна опора в виде чувств или материальной чувственности вообще. Скорее, это сами женщины и огромная масса невежественных людей – прежде всего неграмотных. Именно на них соблазнительные чары и наслаждения материальных изображений должны воздействовать с наибольшей вероятностью и непосредственностью.

Весь этот контекст явно негативен, но от дурной соблазнительности до благой действенности – невелико расстояние. Если изображения так легко привлекали простецов, не могли ли образы оказывать и благое воздействие – более прямое и эффективное, чем одни лишь слова? Именно в этих категориях следует рассматривать знаменитый ответ Григория Великого от октября 600 года Серену после уничтожения образов в его епархии. Серен писал, спрашивая, правильно ли он поступил, уничтожив изображения. Нет, ответил Григорий; хотя можно одобрить – даже похвалить – мнение, что образы не следует обожествлять, разбивать их было неправильно.

Ведь одно дело поклоняться изображению, а другое – через то повествование, которое изображено, научиться, чему следует поклоняться. Ведь что являет писание читающим, то изображение показывает смотрящим на него простецам. На картине и невежды видят, чему дόлжно следовать, при помощи картины и неграмотные читают.[202]. 44

Изображения воистину были книгами неграмотных.

Невозможно переоценить значение этого часто цитируемого отрывка. Его использовали снова и снова как католики, так и протестанты во время великой полемики об изображениях в XVI веке. Изображения оправдывали тем, что они служили книгами неграмотных, тем, что побуждали простых людей задерживаться в церквях – их привлекали, конечно, яркие краски – и писатели вроде Лютера (а в некоторой степени и Цвингли с Кальвином) подчёркивали ценность изображений, показывающих «истории», а не культовых образов Христа и Богородицы. Название «истории», в широком смысле, означало картины и скульптуры с повествовательными сюжетами из Библии. Реформаторы, конечно, предпочитали повествовательные сюжеты из Ветхого Завета.

Тем не менее, идея оправдания изображений в категориях их значения для невежественных, простых и неграмотных людей явно обходила многие поднимавшиеся онтологические вопросы. Она также покровительственна и содержит в себе некое противоречие. Ни один из авторов, от Григория до Лютера, не одобрял поклонения чудотворным образам или культовых изображений как таковых; но именно вокруг подобных изображений строилась религиозность простецов. Начинаешь понимать необходимость арбитров и цензоров, гарантирующих, что люди будут использовать только «правильные» образы. Лучшие люди не нуждаются в вульгарной привлекательности образов. Они, в конце концов, умеют читать и познавать истину из книг. Напротив, бедные и простые люди, будучи неграмотными, нуждаются в помощи и могут хотя бы познать истину из правильных картин.

Но может быть, те, кто формулировал эту позицию, также чувствовали, что визуальные образы действительно более эффективны, чем письменность, и что они воздействуют напрямую? Возможно, они просто были не в состоянии признать, что это применимо к ним самим не меньше, чем к простецам. Снова мы обнаруживаем, что как только признаётся глубокая действенность картин и скульптур, вина – так сказать – перекладывается на низшие классы. Это они подвержены воздействию образов; не мы. Для нас нет опасности обожествления картин, фетишизации или заблуждения из-за дурных сюжетов. Кажется, это была партийная линия на протяжении сотен и сотен лет. Неудивительно, что когда Тридентский собор в 1563 году, за несколько дней до Рождества, выдвинул своё неубедительное оправдание изображений, он фактически лишь подчеркнул старую томистскую триаду: назидание, обучение – особенно неграмотных – и укрепление памяти [45]. Всё, что он мог, – это настаивать, что почести, воздаваемые образу, переходят на его прототип, и попытаться проследить за тем, чтобы не было изображений, пропагандирующих ложные учения, или таких, которые могли бы дать простым людям – черни – повод для заблуждения [46]. Опять же, заблуждаются простецы, чернь, и их заблуждение может быть достаточно серьёзным, чтобы потребовался надзор и, в конечном счёте, цензура.

Но разделение на «них» и «нас» уже проявилось с полной ясностью за столетие до Григория. Вот как Ипатий, архиепископ Эфесский (531–538), ответил своему викарному епископу Юлиану Атрамитийскому, который, видимо, писал Ипатию, предлагая уничтожить изображения, коль скоро они противоречат Писанию:

Мы постановляем, что невыразимая и непостижимая любовь Бога к нам, людям, и священные образцы, данные святыми, должны прославляться в священных писаниях, поскольку, что касается нас, мы не находим никакого удовольствия в скульптуре или живописи. Но мы позволяем более простым людям, как менее совершенным, учиться таким вещам посредством чувства зрения, что больше подходит их естественному развитию… По этим причинам мы также допускаем даже материальные украшения в святилищах, не потому что мы верим, будто Бог считает золото, серебро, шёлковые облачения и сосуды, украшенные драгоценностями, достойными почитания и священными, но потому что мы позволяем каждому сословию верующих направляться и возводиться к божественному бытию способом, соответствующим его уровню. 47

Здесь прямо указывается: мол, мы, интеллектуалы, не нуждаемся в чувстве зрения, чтобы возвыситься до невыразимого божественного; но простые люди, «менее совершенные», нуждаются. Пусть авторы вроде Ипатия избегали вопроса идолопоклонства, смещая элементы оправдания так, чтобы они представали как бы с позиции неграмотных других; но когда он призывает на помощь им материальное великолепие и роскошь, это также звучит подозрительно идолопоклоннически. Как же тогда исправить последствия этого разделения?

Нужно было как-то уменьшить прежнее превосходство слуха над зрением, слов над образами. Для этого всегда были под рукой слова Христа апостолам: «Блаженны очи ваши, что видят, и уши ваши, что слышат» (Мф. 13:16). Здесь, по крайней мере, присутствовало некое равенство между двумя путями к откровению, и оно явно не зависело