Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

были слишком роскошны и при этом никак не связаны по смыслу с тем пространством, в котором находились: к чему монстры в церквях, бесы на полу, дьяволы на капителях, животные повсюду? Деньги, потраченные на все эти украшения, лучше было бы раздать бедным14.

После нескольких веков относительного спокойствия – несмотря на развитие и распространение таких форм, как живописные панно и все более реалистичная скульптура, – иконоборчество в Европе вспыхнуло с новой и страшной силой в XVI столетии. Слившись с раннехристианскими и византийскими идеями, средневековые иконоборческие доктрины обрели свое радикальное воплощение в полемике эпохи Реформации. В XVII в. эта ситуация повторилась в Англии вследствие парламентской и пуританской реакции на прокатолические симпатии и эстетические излишества беспечного короля (как известно, Карл тратил слишком много времени и денег на свои великолепные коллекции высокого искусства). При всей специфике контекста, поразительно и вместе с тем вполне ожидаемо встречать некоторые из очень древних аргументов в стране, отныне почти изолированной от влияния католической мысли. Может быть, это были не столько старые аргументы, сколько действия, основанные на старых понятиях. Или же перед нами сатира? Словно в качестве инверсии сокрушения языческих идолов Григорием Великим, лондонский Вест Чип Кросс (который иконоборцы уже однажды атаковали в 1581 г.) заменили чем-то откровенно языческим: пирамида на месте креста и полуобнаженная статуя Дианы на месте Девы Марии. Один недавний комментатор предположил, что это было сделано для того, чтобы «обезопасить» памятник от протестантов; скорее всего, однако, цель этого действия заключалась в том, чтобы провести ироническую параллель между языческой богиней и Приснодевой15.

Во время Французской Революции тоже низвергали Богородиц. Это было неизбежно, так как они были символами королевской власти. Новые символы брались из самых разных источников, но среди них снова оказалась Диана, а с ней и ее спутники из античной мифологии. Более того, на Фестивалях Разума, заменивших старые церковные праздники, разрушение священных изображений привело к возникновению новой иконографии, которая, среди прочего, вывела темы, почерпнутые из «языческой» истории, из царства секулярно-нейтрального, куда их сослали критики-протестанты. Явление неоклассицизма – ибо стиль стал сюжетом, а сюжет стилем, – было отнюдь не случайным. В России после революции 1917 г. статуи царей удалялись и заменялись статуями героев-революционеров. Неоклассицизм декларировал стремление символически воплотить старый порядок, прежде всего, в своих архитектурных памятниках; затем он уступил место более современным стилям и в конечном счете таким, которые осознанно ориентировались на будущее – до тех пор, пока вновь не восторжествовала более репрессивная эстетика. В действительности, в фашистских режимах XX в. подобные стили служат визуальным свидетельством авторитаризма, апеллирующего к чистоте. Но это – другая история.

С нацистской Германией круг замыкается, и мы возвращаемся к центральному парадоксу. Любители искусства – это разрушители искусства. Коллекционерские усилия нацистских лидеров были нацелены на те объекты, которые обрели статус лучших произведений высокого искусства, а также на животворные продукты фетишизма. Искусство, которое они поощряли, отличалось грубым стремлением к наглядности, вульгарным реализмом, провоцирующим сосредоточенные размышления об изображенных объектах, примитивно нарисованных здоровых телах, долженствующих породить идеальное арийское существо. Что это: совершенство лучших образцов греческой скульптуры или лессинговы чудовища? То, что неспособно породить совершенное существо, само испорчено. В Веймарской Германии и в ранние годы нацистского режима по-прежнему сохранялось множество форм, не позволяющих осуществить легкий переход от жизни к искусству. Образцы такого рода форм можно было в изобилии увидеть на выставках «дегенеративного искусства», Entartete Kunst, в 1930-е гг., особенно 1937 г.16 Стоило избавиться от «дегенеративного искусства», как настала очередь «дегенеративных художников». Старое представление о том, что чистое искусство может создаваться только чистыми художниками, снова ставится здесь на службу корыстным интересам властей и режимов, желающих сохранить свое правление чистым от посягательств, а народу не позволить отвлекаться на нежелательные предметы. Творчество «дегенеративных художников», даже если их искусство готово к оппортунизму, должно исчезнуть. Что же до евреев, то их вовсе нельзя было допускать до занятий искусством; их разжиревших золотых тельцов следовало сжечь первыми, а пепел их – развеять над водами.

Даже в этих предельно кратких изложениях событий мы видим один из глубочайших парадоксов иконоборчества. Мы любим искусство и ненавидим его; мы чтим его и боимся; мы хорошо знаем его силу. Эта сила, когда мы не стремимся ее уничтожить, зовется искупительной. Если сила эта слишком угрожающа, то она заключается в изображениях, а не в самом искусстве (разве что в «искусстве» на новоязе критики, к которому мы еще вернемся). Конечно, никакая общая история иконоборчества на Западе неспособна охватить полностью всех эпизодов этого движения, особенно если принять во внимание, как часты изолированные, индивидуальные по видимости акты этой борьбы – и особенно в наши дни, когда произведения искусства и образы доступнее и распространены шире, чем прежде. Однако, хотя большинство образованных людей на Западе имеет представление о каждом из событий и периодов, которые я здесь кратко рассмотрел, историки искусства всегда отворачивались от тех свидетельств об отношениях между образами и людьми, которые в них содержатся; тем самым они открывают нам еще один аспект того, как мы вытесняем самое опасное в изображениях.

Несмотря на всю свою краткость, мой обзор дает хотя бы некоторое представление о разновидностях иконоборчества. Я оставил за его рамками египетские, греческие, китайские, мусульманские и многие другие прецеденты того же рода. В Египте нам известны случаи, относящиеся к Древнему Царству, когда имена и изображения частных лиц уничтожались, чтобы не позволить им жить после смерти; мы знаем истории о том, как Тутмос III разрушил статуи и картуши царицы Хатшепсут и ее сторонников, как Эхнатон уничтожил все изображения Амона и т. д. В Греции подобных событий было еще больше, пусть и они и были более локальными, от разрушения статуй Гиппарха, сына Харма, после остракизма Писистрата, порчи герм накануне Пелопонесской войны и вплоть до многочисленных попыток контролировать роскошь и излишества, начиная с введенных Солоном в VI в. до н. э. законов об украшении погребений и далее17. В Риме практика damnatio memoriae чаще всего подразумевала уничтожению или порчу тех или иных объектов, а в Китае периодические попытки искоренить буддизм начиная с V в. и на протяжении девяти следующих столетий обыкновенно сопровождались ликвидацией или разрушением буддистских статуй и храмов, кульминацией чего стали гонения на буддизм при императоре У-Цзуне в 845 г18. Мухаммад лично выбросил арабских доисламских идолов из Каабы в Мекке (сначала попытавшись выбить им глаза стрелой из лука). Вопрос об идолах, asnam, веками продолжал тревожить исламский мир.

Однако создание глобальной истории иконоборчества потребовало бы отдельной книги. Для нас же здесь важен тот факт, что, за