Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

и на них нельзя ответить при современном состоянии знаний об этой конкретной картине и обстоятельствах ее создания. Разумеется, история о Золотом тельце чаще всего бесконечно повторялась в полемической литературе, направленной против религиозных изображений. Она регулярно использовалась для того, чтобы усилить аргументацию против образов как таковых, но служила также и примером дурного их применения. В конце концов, это был сюжет об идолопоклонстве, грехе и гибели6. В 1520-е гг. едва ли можно было найти во всем христианском мире человека, не знакомого с мнением – даже если он его не разделял, – согласно которому состояние лучше тратить на живые образы Божьи, на бедняков, а большие траты на материальные образы не имеют никакого смысла, разве что усугубляют плотское растление.

I

Каким бы ни было их положение в этой запутанной диалектике, две эти картины отмечают границы одного из величайших эпизодов иконоборчества в истории Запада: мощная и разрушительная волна сокрушения образов прокатилась чуть ли не по всем городам и весям Нидерландов в необычайно бурную последнюю четверть 1566 года. Это движение было подготовлено целом рядом социальных, экономических и религиозных мотивов, однако в посвященной этому предмету литературе нередко забывают, что непосредственной мишенью погромов августа, сентября и октября этого года были именно изображения7. Именно в то время старая полемика об дозволенных способах использования изображений как в церквях, так и за их стенами приняла неожиданный и пугающий поворот. Низвергаемые изображения рассматривались ни много ни мало как идолы – или, по крайней мере, их считали настолько запятнанными идопоклонническим поведением людей, что их следовало уничтожить или переплавить. Священников, практиковавших поклонение изображениям, если не убивали, то пытали и изгоняли. Люди, ответственные за эти действия, считали себя носителями слова Божьего и находили оправдание в действиях Моисея.

Иконоборческое движение в Нидерландах не явилось, разумеется, из ничего. Оно было хорошо подготовлено, и недостатка в прецедентах не было. В течение очень долгого времени поклонение образам рассматривалось как один из аспектов испорченности Церкви. Отцы Церкви первых веков писали о проблеме использования изображений, а протестантам удалось в большей или меньшей степени обратить их аргументы к своей пользе: иногда добросовестно, а иногда посредством довольно своеобразного толкования. К 1530 г. уже твердо наметились основные линии спора об использовании изображений, который будет раздирать всю Европу вплоть до конца столетия. Эпицентром порожденных этими спорами последствий и в самом деле стали Нидерланды, однако отголоски и раскаты их ощущались на весьма значительной территории, от северных пределов Скандинавии до Гибралтарского и Мессинского проливов, от Британских островов на западе до Венгрии и дальше до Балкан на востоке.

Было множество и других факторов, помимо теоретических и догматических. Никто, к примеру, не стал бы утверждать, что роспуск монастырей Генрихом VIII и конфискация монастырского имущества между 1536 и 1540 гг. были обусловлены теологически обусловленной тревогой – или даже страхом – перед использованием изображений. Крупнейшие центры Реформации, такие как Нюрнберг и Цюрих, дают неплохой пример систематической ликвидации образов. Применительно к подобным местам приходится также учитывать более спонтанные формы реакции, тот факт, что у любого человека при взгляде на изображение могут пробудиться раздражение и негодование. Всем историкам иконоборчества приходится иметь дело с вопросом о соотношении организованного и спонтанного, индивидуального поведения; это же касается и тех, кто выдвигает на первый план психологическую и когнитивную проблематику. Однако, если мы говорим о событиях XVI столетия, следует отметить, что спорадические вспышки иконоборчества, порой очень жестокие, происходили по всему континенту. В самом деле, в годы, непосредственно предшествующие событиям в Нидерландах, угрожающих эпизодов иконоборчества во Франции было так много, что местные церковные власти предприняли попытки уточнить официальную позицию относительно изображений, чтобы хоть отчасти приглушить тревогу относительно их использования в церкви8. Нас в этой главе интересуют основания для этой тревоги, а не собственно политические или социальные факторы, которые, без сомнения, играли свою роль в уничтожении церковного убранства и сокрушении идолов9.

Рассказывать о том отчаянии, в которое многие люди впали зимой 1565–1566 гг., о том, с какой охотой они внимали речам странствующих проповедников, без труда превращавших священные изображения в наглядный символ неправедного богатства Церкви (настаивая также на том, что для богопочитания лучше всего подходят места их духовных собраний, предназначенных исключительно для того, чтобы внимать слову Божию), значило бы пересказывать хорошо известную историю10. Рассказывать о том, как организованные группы, а иногда и отдельные индивиды атаковали священные изображения, значило бы поведать историю не менее захватывающую и пугающую; такое же впечатление оставляют и многочисленные рассказы об уничтожении изображений в приступе истерики или гнева – а равно и хладнокровные, намеренные и совершенные с трезвым расчетом (если не сказать с холодной мстительностью) акты иконоборчества11. Столь же впечатляющими могли бы стать и повествования об учащающихся нападениях на живописные произведения и скульптуры в наши дни12. Подобное исследование как нельзя лучше могло бы проиллюстрировать неизученный, как ни странно, аспект повседневной психопатологии и бытового насилия – или, быть может, точнее сказать, сублимации и усиления эмоций, которые в противном случае могли бы или должны были подавляться. Однако одной только иллюстрации было бы недостаточно. Раньше принято было полагать, что теоретические аргументы в пользу иконоборчества, по крайней мере в Европе XVI в. (и, возможно, Византии), не влияли на то, что происходило на практике; теперь, однако, это мнение можно считать опровергнутым.

II

Для нидерландского случая характерно то, что аргументы за и против использования изображений формулировались с такой остротой, силой и изощренностью, какой не бывало доселе. Количество и сложность аргументов поражают педантизмом, глубиной, размахом – но больше всего тем, как часто они звучат. У каждого было некое хотя бы приблизительное представление о наиболее значимых аргументах, и, хотя мы забыли об их происхождении, они глубоко проникли в господствующий на Западе способ мышления об изображениях. Но они воплощают в себе идеи, известные уже античности, претерпевшие эволюцию в таких важных позднеантичных движениях, как неоплатонизм, влившиеся в иудео-христианские течения и снова заявившие о себе в поражающих воображение эпизодах византийского иконоборчества в периоды между 726 и 787 и 815 и 843 гг. – тогда же, когда к ширящемуся течению присоединилась и мусульманская мысль13. Беспокойство в отношении изображений сохранялось на протяжении всего Средневековья, подпитываясь соображениями различных мыслителей и авторитетов от св. Бернарда до Фомы Аквинского. Св. Фома, с одной стороны, отстаивал использование образов как средства воспитания и наставления благочестивых простецов и как подспорья для памяти; с другой стороны, он прекрасно осознавал опасности эмоциональной вовлеченности, возникающей из разглядывания. Бернард был настроен куда критичнее. Образы