Роден - Дэвид Вейс

через неделю в качестве неофициального посредника явился Малларме, ему показалось, будто его мрачную мастерскую озарил солнечный свет. Шоле, хотя и безупречно честный, представлялся Огюсту человеком скучным, вечно занятым пустяками, думающим лишь о собственном престиже; а Малларме был свой брат-художник. Поэт стремился сокрушить узы синтаксиса, подобно тому как он, Роден, сокрушал камень. Малларме был одним из немногих знакомых ему литераторов, не ставящих собственные интересы превыше всего.

Малларме сказал:

— В Обществе поговаривают, не передать ли «Бальзака» Далу или Фальгиеру. — Он решил не щадить Огюста, пусть знает об истинном положении вещей.

— Но Фальгиер мой друг. — Огюст был удивлен и обижен.

— Выдвинуты даже кандидатуры Буше и Дюбуа.

Это был еще больший удар. Огюст побледнел.

— Буше признался, что предложение очень соблазнительное. Дюбуа отказался наотрез.

Огюст снова обрел голос.

— Еще бы. Дюбуа до сих пор работает у меня.

— Но остановит ли это Далу? Памятник Бальзаку — лакомый кусок.

— Значит, если они выиграют дело, заказ передадут другому?

— В том случае, если они начнут дело. — Малларме повеселел. — Они снова голосовали в комитете. Несмотря на протесты Пизне, решили, благодаря усилиям Шоле, воздержаться от предъявления иска до следующего Салона, но не дольше.

— Следующего Салона! Значит, меньше чем через год.

— Немногим больше полугода, если он состоится, как обычно, весной.

Огюст чувствовал озабоченность в тоне Малларме, но не знал, что ответить. Еще несколько дней назад, в критический момент, когда ему грозили судом, лишние полгода показались бы ему спасением, но теперь, когда угроза отпала, он снова колебался.

— Огюст, вас спасло общественное мнение, и это — последняя отсрочка. Если вы ею не воспользуетесь, пеняйте на себя.

— Я это понимаю, — сказал он. Точные сроки — это кошмар, никогда больше не свяжет он себя подобным образом, но «Бальзака» надо кончить, и он был благодарен Малларме за поддержку. — Передайте им, что я покажу в Салоне законченного «Бальзака».

— В следующем Салоне?

— Стефан, неужели и вы будете подгонять меня?

— Эта обязанность отнюдь не из приятных. Но мне приходится думать и об их интересах.

— Значит, полгода?

— Письменного подтверждения не будет. Если вы дадите мне слово, что в 1898 году «Бальзак» будет готов, они воздержатся от иска и заберут ультиматум.

— Чтобы иметь время на размышление, подходит ли памятник? И если нет, впереди будет еще целый год, чтобы заказать другой?

Малларме пожал плечами.

— Возможно. Но у вас нет иного выбора.

— Что их так раззадорило?

— Не знаю наверняка, но ходят слухи, будто члены Общества возмущены вашей покупкой дома в Медоне. Считают, что вы истратили их деньги. А раз вы можете делать такие приобретения, значит, в состоянии вернуть аванс.

— Идиоты!

— Вы же всегда просите говорить вам правду.

— Да. Они получат памятник. Хорошо, Стефан, можете сказать, что я дал слово. Я выставлю «Бальзака» в Салоне 1898 года.

Давая это обещание, Огюст принимал окончательное решение. И внезапно покой снизошел на него.

II

Общество временно забрало иск, с условием, что Роден выставит «Бальзака» в следующем Салоне, но мир установился ненадолго. Прошел месяц, и Огюст был так же далек от завершения памятника, как и раньше. И хотя он жаждал его закончить, разгоревшийся спор плохо повлиял на него — все валилось из рук.

Этот год, 1897-й, был, пожалуй, самым трудным в его жизни.

Огюст решил навестить Лекока, но узнал от Бурделя, что Лекок умер. Он был вне себя от гнева. Поносил Бурделя и всех в мастерской, даже Камиллу, за то, что ему не сказали, он бы хоть на похороны сходил отдать учителю последний долг. Камилла объяснила, что Лекок умер как раз в разгар борьбы за «Бальзака» в прессе, и никто в мастерской не осмелился бы обратиться к мэтру. Огюст глубоко опечалился. Несколько лет назад, на Самоа, скончался Стивенсон, теперь Лекок; Хэнли тяжело болен, свалился и Малларме. «Кто же следующий?» — задумался Огюст. Лекока похоронили на кладбище Пер-Лашез, где был похоронен Бальзак. В следующую субботу, после того как Огюст узнал о смерти учителя, — его не утешала и мысль о том, что Лекок дожил до девяноста пяти лет, — он настоял, чтобы Камилла пошла с ним на кладбище, расположенное на холме над авеню Республики. Для Камиллы это было тяжкой обязанностью: она не любила кладбищ еще больше, чем Огюст; ей было безразлично, что там похоронены Шопен, Жорж Санд, Мольер и Бальзак.

Но Огюст назвал это трусостью, и она покорно поплелась за ним, ворча и жалуясь, что у нее устали ноги, и поминутно отставая. «Какое огромное кладбище», — говорила она, но Огюст ушел вперед и не слышал; казалось, он искал могилу Бальзака, а не учителя. Камилла тащилась за Огюстом по крутой дороге, солнце почти не проникало сюда, сквозь густые кроны деревьев, и кладбище казалось ей ужасным. На небе собирались тучи, гремели дальние раскаты грома, и Камилла сжалась при мысли, что гроза застанет ее здесь. Хотелось укрыться, но нигде не видно было никакого убежища, только ряды бесконечных склепов и огромные деревья. Но гроза прошла стороной, так и не разразившись. У Камиллы отлегло от сердца. Солнце заиграло на мраморных плитах. Огюст разыскал могилу Бальзака.

— Это преступление, — сказал Огюст. — Бальзаку отвели всего шесть футов земли, и памятник маленький, безобразный, а Наполеон похоронен вон с какой пышностью.

— Бальзак не столь знаменит, — сказала Камилла.

— Но Бальзак — это Франция, а не просто император.

— Большинство так не считает.

— Ты только взгляни на этот бюст! Это же недопустимо, пошлятина, идиотство! Просто смешно!

III

После паломничества на кладбище Огюст с новыми силами принялся за «Бальзака». Он уговорил Шоле одолжить ему дагерротип Бальзака, который висел в конторе Общества. Шоле согласился весьма неохотно — он удивлялся, зачем ему это.

— Я не буду его копировать или вообще как-то использовать, — сказал Огюст. — Не собираюсь я делать «Бальзака» под этого надменного байронического красавца в рубашке с отложным воротничком и мягким галстуком, мне просто нравится его шея: крепкая и мускулистая[113].

Огюст очень обрадовался, когда ему удалось разыскать престарелого портного, который в свое время шил Бальзаку брюки, жилеты и подгонял доминиканскую рясу.

Жан Гере был очень стар. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как он обшивал писателя, но портной и по сей день еще с гордостью вспоминал, как хорошо сидели сработанные им костюмы на нескладной фигуре Бальзака — фигуре до того необычной, что ему приходилось точно следовать мерке, чтобы не ошибиться, — а писатель так и не заплатил ему долгов.

Огюст тщательно переписал мерки Бальзака: