Роден - Дэвид Вейс

Он позвал Камиллу, Бурделя и Дюбуа — Майоль больше не работал у него в мастерской — и ждал их суда. Они остановились как вкопанные. Сама по себе огромная статуя в десять футов высотой на пятифутовом пьедестале потрясала мощью, не говоря уже о том драматическом эффекте, который производили одеяние и гордо поднятая голова. И хотя фигура была очень тяжелой, белый гипс создавал впечатление необычайной легкости.

Огюст спросил:

— Какие недостатки? Прошу вас, ваше мнение.

Камилла прошептала:

— Это великолепно. — На глазах у нее были слезы радости. Наконец-то после стольких лет он отыскал решение.

Дюбуа был рад, что работа наконец завершена. Теперь мэтр сможет вернуться к выгодным заказам и позволит ему больше уделять внимания своим вещам. «Это выдающееся произведение», — думал Дюбуа, но, вспомнив, что ведь и он мог получить этот заказ, в нерешительности хранил молчание.

— Ну а вы, Дюбуа, ничего не скажете? — спросил Огюст.

— Общество как будто требовало пьедестал высотой в десять футов? — проговорил Дюбуа.

— Это была ошибка. А что вы скажете о самой статуе?

— В ней невероятная сила, — ответил Дюбуа. — Но ее могут не понять.

Бурдель молчал. Бурдель смотрел не на голову, как все остальные, он уставился на руки — плод долгой, напряженной работы.

Огюст, заволновавшись, спросил:

— Вам они не нравятся?

Бурдель был его лучшим учеником и сам уже выдающимся скульптором.

— Нет, они мне нравятся, — сказал Бурдель, — но…

— Я допустил ошибку? — допытывался Огюст. Он знал, что Бурдель будет с ним честен.

— Нет-нет, — сказал Бурдель, в то время как мэтр взял резец. — Голова приковывает внимание, ряса создает свою особую гармонию, руки прекрасны, полны сил, но…

— Они слишком сильны, — сказал Огюст.

Бурдель задумался, потом медленно кивнул.

— Пожалуй.

Огюст обошел вокруг статую и снова внимательно посмотрел на нее анфас и в профиль. «Бурдель прав, — печально подумал он, — руки доминируют надо всей фигурой, и тут может быть только один выход». Он резким ударом отсек обе кисти.

Камилла содрогнулась — в мгновение погублены недели напряженного труда. Дюбуа это тоже ошеломило. Кисти были сделаны мастерски.

Огюст спросил Бурделя:

— Теперь фигура закончена, мосье?

— Закончена, — ответил Бурдель.

— Хорошо, — сказал Огюст. — Будем готовить ее к Салону[114]. Как я обещал.

Глава 40

I

Бальзаковский салон сделался самым модным зрелищем. Казалось, все в Париже стали знатоками искусства, и борьба за билеты на открытие выставки приобрела чудовищные размеры. В Салоне были выставлены и другие волнующие публику произведения — Бенара, Каррьера и Шаванна, вместе с Огюстом они были организаторами Салона. За несколько минут до открытия выставки 26 апреля 1898 года несколько тысяч зрителей — многие без приглашений — заполнили павильон на Марсовом поле и тесным кольцом окружили «Бальзака», «Поцелуй» и самого Родена.

Огюст стоял молча, неподвижно, как скала, с холодным и бесстрастным видом, между двух своих работ. И хотя сердце его целиком принадлежало «Бальзаку» и все внутри кипело, он, казалось, был одинаково равнодушен к обоим произведениям. Глядя на них, он думал: «Поцелуй» — привлекательная и эффектная салонная скульптура, но «Бальзак» — вершина его творчества.

Ожидая столкновения, толпа сомкнулась вокруг Родена и других художников. Каррьер стал рядом с другом, чтобы оказать ему поддержку.

Огюст видел в толпе Дега, Моне, Хэнли и многих других, но в такой давке не мог двинуться с места. Толпа, напирающая на него, духота, жадное любопытство зрителей так раздражали, что он застонал, словно от боли. Все смотрели не на скульптуры, а на него самого, словно на какое-то чудище.

Затем взоры публики устремились на Пизне, Шоле и Золя, которые разглядывали «Бальзака».

Золя отрывисто сказал:

— Шоле, помните, восемь лет назад, выступая в защиту памятника Бальзаку, я сказал, что готов отдать за него тысячу франков. Вот они. — Золя протянул Шоле деньги.

Шоле заметил:

— Я больше не занимаю официального поста, Эмиль, я…

— Примите их неофициально. Я уверен, вы сумеете передать их по назначению.

Шоле растерялся. Он представлял себе «Бальзака» совсем другим. «Бальзак» Родена был подобен столбу из белого гипса, ему больше нравился «Поцелуй», в нем столько лиризма и жизненности. И притом Золя сейчас самому приходилось туго из-за участия в деле Дрейфуса[115]. Но Шоле так яростно защищал Родена, отступать теперь значило бы признать свое поражение.

— Отвратительно! — вдруг заявил Пизне.

— Я не берусь критиковать ваши литературные произведения, — заметил Огюст.

Пизне возопил:

— Мои произведения хотя бы закончены!

— «Бальзак» — великое произведение, присмотритесь к нему повнимательнее, Пизне, — сказал Каррьер.

— Помолчите, Каррьер, вас не спрашивают, — огрызнулся Пизне.

— Меня тоже никто не спрашивает, — вмешался Золя. — Но Каррьер прав, Пизне, вы должны приглядеться к статуе.

— Рассматривать эту снежную бабу? Этого гипсового тюленя? Эту бесформенную груду? — с презрением говорил Пизне. — Мы не заказывали его в гипсе, белым, и не просили облачать в мешок. И к тому же устанавливать его на низкий пьедестал.

Огюст сказал:

— В гипсе он потому, что вы не дали денег на отливку в бронзе.

— Слава богу! — вскричал Пизне. — Иначе выбросили бы деньги на ветер!

— Вы не имеете права говорить за всех членов Общества, — заметил Шоле.

— Я говорю от лица большинства, — сказал Пизне.

— Это мы еще посмотрим, — ответил Шоле.

— Вот именно, посмотрим, — насмешливо передразнил Пизне. — Если раньше кое у кого еще были сомнения, то теперь, увидев эту снежную бабу, они перестанут сомневаться. — Заметив, что толпа его внимательно слушает, Пизне разошелся вовсю: — Да разве это скульптура? Чудовище! Если смотреть спереди — снежная баба, сбоку — тюлень, а сзади вообще невесть что. А эти толстые губы, жирные щеки, копна волос, да и вся голова в целом, — грубое искажение облика великого писателя! У него даже рук нет! Как же он писал свои книги? Видимо, пальцами ног, единственной частью тела, которую нам дозволено видеть?

— Я не хотел, чтобы Бальзак выглядел как герой-любовник или опереточный тенор, — ответил Огюст. — Я хотел изобразить человека глубокой мысли, исследователя жизни[116].

Однако последняя издевка Пизне вызвала смех зрителей, и ободренный Пизне снова бросился в атаку, пропустив мимо ушей замечание Огюста.

— Я не вижу в этой фигуре ничего человеческого. Встреть я такого человека на улице, я бы в ужасе бежал от него прочь. Не удивительно, что он вызывает отвращение. Это оскорбление человеческого достоинства. Фигура сделана ремесленником, который презирает все человечество. — В толпе зрителей раздались свист и шиканье, и Пизне,