Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

своим дорогим именинником Развасюрынькой. A когда, на этом основании, Вася уперся и совсем было не хотел идти один к обедне, то мама прогнала его к обедне одного насильно и чуть ли еще не дала ему понюхать двухвостку. Как видите, день Васиных именин начался вовсе не так торжественно, как должны бы начаться Васины именины. Само собою разумеется, от дурного предобеденного расположения духа, и обедня у Васи вышла уже как-то не по нем: и тесно, и жарко, и сдавили его, и стеснили его, и стерли его, и еще кто-то из истых богомольцев сунул его локтем в шею или голову и набожно закричал: «Куда эта челядь лазит в этакую тесноту; шут вас подери, шутята, молиться-то вовсе не даете!» Правда, что к обеду Вася почувствовал было всю великость своего праздника и веселия: два кума беседовали со штофом «минеича» около именинного пирога, и так уже дружелюбно беседовали, что петербургский кум воткнул в именинный пирог свой локоть; мама что-то задорно начала толковать с Ионовной в сторонке; сам Вася сильно уже закусывал свой курник и даже был в таком азарте, что перекусывал самое жесткое мясо Антошки-долговязого, который – покойник, не тем будь помянут, – в последний год своей стариковской жизни никуда уж не годился и был самой мамой присужден на решительное сидение в Васины именины. Ионовна хотела была рассказать Васе о какой-то замечательной дуэли покойника Антошки-долговязого, но разговор кумовей решительно заглушил ее речь. Кумовья должно быть толковали о политике, потому что оба выходили из себя, оба кричали и спорили напропалую. А поэтому и кончилось все тем, что Ионовна заключила свою речь только вздохом, а Вася, уж будто кстати вздохнувши за ней, подумал: «Вот я какой молодец – и Антошку перекусываю пополам, а ведь какой был славный петух! их, как бывало дрался: клочья только летели!» И Вася за этим так дернул зубами антошкину ногу, что от разопрелой старой ноги Антошки опять полетело клочье. Но, и пообедавши по именинному, наевшись решительно так плотно, как на русское заговенье, Вася почувствовал, что и в этом тоже немного веселья. Повозившись после обеда с казачками Трошкой и Мирошкой, для сварения желудка (как говорит петербургский человек), Вася заметил, что и тут он устал и запыхался страшно: потому что повозиться с Трошкой и Мирошкой, которых мама из скромности уж называла жеребчиками, это не то, что повозиться с Акулькой царицей Савской, тут действительно можно было и устать, и очень еще. Окончив возню, Вася-именинник пошел было на праздничную Дворянскую улицу прогуляться, но и там было почти то же, что и дома, все нескладно поет, орет, воет и ругается пьяно и отвратительно, там что порядочные люди уж и нейдут туда смотреть на праздничную Дворянскую улицу. Пошел было Вася потешить себя на кулачный бой, – но там, как видно, для нового года, вышли стена на стену такое варлаганье, что казалось ему, его, Васю, так, пожалуй, пополам и перешибут! Пошатался Вася с Оленькой Почечкиным на его славной ледяной горе, но и это наконец не новость – и это как-то скоро ему надоело! Пошалил и попрыгал на улице, на чужие сани сзади, и это отозвалось больно, потому что какой-то лихой кучер-собака наотмашь так вытянул именинника, вдоль спины, арапником, что половина улицы мальчишек завизжало: «Э-эх, как! вот так раз! Именинника-то как поздравил! Лихо, шельма!»

Прежние Васины приятели, Ванька рыжий и Матюшка разбойник, только притворяющиеся младенцами, и для легкости только иногда ходящие без штанишек, но в сущности уже порядочные балабаны, имеющие лет по пятнадцати, в настоящем году и в особенности в этот первый его день, были что-то особенно скромны и смиренно сидели у ворот с девками, один с балалайкой, другой с какими-то кастаньетками, сделанными домашним образом, по-топорному. Вася подошел было и повертелся около них, но и из этого ничего не вышло путного: разговор Матюшки и Ваньки с девками Васе как-то не понравился, потому что разговор этот шел уже намеками и был во вкусе Матюшки. От Матюшки и заворотных девок, с стыдливыми ухмыляниями, Вася, соскучившись, убежал было к закадычному своему другу, Сучилкину, но и так невпопад: и там тетка сказала: «Ушел, батюшка, с утра еще ушел, верно праздничек божий смотреть. Поди, я чай, люминацию тоже зажгут ужо; до ночи теперича не дождешься его». Оттуда Вася махнул было и к Зудилкину, но на беду и того не оказалось дома. Исходивши везде, Вася, как религиозный человек, заполз было куда-то на колокольню, к вечерне, но оказалось, что и там скучно было спасаться одному: «Идти уж верно домой, нечего больше?» – и Вася пошел домой.

Утомленный, с мокрым подолом и насыпанными полными снегом сапогами, представился он маме, и выслушал от нее самую зверообразную ругачку, верно для дня своего ангела. И за дело тебе, мой бедный Вася: поутру перед обедней досталось тебе за обедню, а вечером после вечерни – за вечерню! Знай за то наших, – мы родители!

Усевшись в уголок, в чулане, Вася задумал было посидеть смирно, но страшная напала скука.

В застольной, в это время, от многонародия загудел уже тот бессвязный, тяжелый гул невнятный, сквозь который прорезывается еще то внезапное взвизгивание, то вскрикивание, то свист и лай собачий – и все это смешивается и сливается еще с балалайкой Философки, с песней Фетиньи Роговны, с гармошкой прокурорского казачка Прошки (пришедшего потешить Аксютку-долговязую), с храпом на полатях бардадыма, со скрипом морозной двери, с пляской казачка Мирошки, с шептанием в углу прачек, с бормотаньем в другом углу старух, и наконец с копотью, гарью, чадом людской и с тяжелым запахом тютюна[46] и махорки!

Очнувшись и вспомнивши, что ребятишки никогда не сидят такими недвигами, Вася живо вскочил и принялся за дело. Сперва он заставил послужить немного перед собой старого мопса (а давно уж он не заставлял служить мопса) – оказалось, что и мопс его не занимает; заставил Вася прыгать через руку Ваську-кота, – ну это повеселее, вовсе-таки не так, как бывало в старые годы. Подозвал было Вася к себе тятенькинова Ептушку – проэкзаменовать его в том: знает ли этот когда-то ловкий пес церковную азбуку до буквы есть? – оказалось, что знает отлично, удивительно твердо, – так шельма и гамкает ломти с носу, как самый уж ученый, патентованный кобель с дипломом. Но и здесь Вася остановился и задумался на третьем ломте: «А что, как опять огрызнется за это мама, если Ептушка проглотит у меня весь каравай; ведь она меня за это