Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

Полинька, думая с ним посоветоваться, спросила его, на что вышла похожа ее безобразная каракуля – остаток жженной бумаги? Но Вася ответил решительно: «Не знаю я». – «И тут видно не праздник?» – думал он. Позевнувши раз-другой, Вася, забывчивый на ругачки, подошел было к маме. Мама тут же, для благочиния девичьей, мрачно и сонно сидела в углу и кропала какой-то празднично-неважный чулок от скуки. По старой привычке, Вася преклонил было голову на грудь мамы, но в то мгновение, как бедный ребенок только еще задумал: «Вот где верно всего веселее», – в то мгновение мама, все по-старому, опять свирепо зарычала: «Ну, что слоняешься из угла в угол, неволя что ли? Ступай-ка, ляг, да спи, не болтайся! Экая неволя человеку! Господа, что ли, приказали дожидаться? Как слон!» – «Только все ругается», – подумал Вася как-то безотрадно и тяжело, и, не сказавши ни слова, отшатнулся от мамы в сторону, и пошел наконец через темные подземелья барского дома, заглянуть еще в один уголок: что делается в детской?

В детской Антониха для порядка храпела во всю ивановскую, на лежанке; Акулина засыпала в растяжку на столе. В кроватках давно покоились маленькие барчата, a возле кроваток давным-давно со всех концов шипели нянька и кормилица. И во всей детской не спало только единственное существо, которое, по странной прихоти воображения, зорко смотрело в самую яркую точку горящей свечи, облокотившись локтями на книгу. Это смотрящее в яркую свечу существо была Лиденька.

Вася цаплей подкрался к столу. Лидия пробудилась от шороха и вскрикнула:

– Ах, как ты меня, Васька, испугал! Что ты?

– Так-с, пришел-с.

– Зачем?

– Так-с, ни зачем.

Они замолчали и долго смотрели друг на друга.

– Давай гадать?

– Как?

– Вот, как я сейчас гадала: смотри вон в огонь – увидишь.

– Что увидим?

– Ты невесту, a я жениха. Старая Чудиха научила так гадать Аксютку, a Аксютка меня: «До-олго! говорит, нужно смотреть в огонь – и увидишь в нем кого-нибудь».

– Вы уж увидали?

– Нет еще. Ты ведь помешал мне: я испугалась и не видала ничего.

– Ну, давайте, сызнова начнем.

Вася и Лидия устремили горящие как угольки глаза на огонь.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Случалось ли вам, читатель, испытать то крайне неприятное ощущение, когда в мертвом молчании комнаты, среди торжественно-невозмутимой тишины и долгого покоя, внезапно вдруг раздается ропот порванной струны? Кажется, уж самое обыкновенное явление для человека: порванная струна? A между тем, какое потрясающее и ужасное действие производит она на весь пробужденный организм: точно ледяные объятия смерти схватят вдруг испуганного человека, точно подстреленная птичка затрепещет вдруг его обмершее сердце, точно зловещей тоской вдруг заноет внезапно воспрянувшая душа, и как будто от боли или падения в бездну вам хочется вскрикнуть в эту минуту: «Ах, зачем ты порвалась!..» И долго, долго еще, после первого мгновения, и в торжественной тишине комнаты, и в самом потрясенном инструменте, и в голове испуганного человека, и в самом бьющемся его сердце, и во всем его дрогнувшем организме, долго, долго носится еще тот гул, который болезненно ноет и замирает, как последний вздох жизни, как предсмертный взгляд на свет божий, как последние, далекие погребальные звуки, которые так сами собою и говорят нашей душе: «она умерла для инструмента». Долго и долго еще после того первого мгновения, долго и после того, как замрет и последний, умирающий ропот струны, и вот в комнате уж опять воцарилась торжественная мертвая тишина, долго еще и после того, встревоженное сердце все бьется подстреленной пташкой, a воспрянувшая душа все воет и тоскует, как будто еще от последнего ропота порванной струны! Да, и самое глубокое и мертвое молчание вашей комнаты, и самая торжественная, державно-воцарившаяся тишина – все это долго и долго еще не может успокоить так внезапно, сильно и страшно всего потрясенного человека.

А что же, читатель, будет, если эта струна оборвется не в бездушном инструменте, а оборвется она в сердце самого человека? Тогда что?.. Тогда как потрясет она все бытие этого бедного человека?.. Тогда что будет с ним?

A что ж, читатель, будет, если я скажу тебе, что вот именно в это торжественное мгновение тишины, в то мгновение, когда Вася и Лиденька, смотря друг другу в очи, гадают о женихе и невесте, в эту святую великую минуту, о которой говорят на земле только три слова: «Тихий ангел летел», – в эту минуту лопнет струна этих детей, так чисто, ясно, беспорочно, свято, ангельски смотрящих один другому в очи и на один и тот же божий свет, данный Господом, для просвещения во тьме человека? Тогда что?.. Тогда что?!

В комнате раздался треск, – впрочем не похожий на ропот порванной струны.

Лидия вздрогнула первая. Темно-голубые ее бархатные очи испуганно вскинулись от Васьки прямо в передний угол: пред иконою Пресвятой Девы погасла лампада и синий дымок тонкой струной вился туда, в горняя…

– Ты видел? – спросила она тревожно Васю.

– Кого?

– Кого-нибудь в огне?

– A вы?

– Я видела.

– Кого?

– Тебя, – ответила Лидия полным звуком, мягко и ласково. Голос ее, как голос родной матери или сестры, от сердца ластился прямо к сердцу ребенка Васи.

– A я именинник сегодня, – сказал Вася весело.

– А-а! так поздравляю тебя с ангелом.

Вася весело кашлянул.

– Отчего же я-то такого не видал? – спросил Вася опять грустно, и на этом слове голос его оборвался, как порванная струна, и загудел и отозвался он во всем его потрясенном организме – каким-то ропотом и гулом людской, собачьим лаем и огрызанием, визгом Никишки, храпом на полатях, скрипом морозной двери, безобразным плясом и свистом харь-масок, тютюном и махоркой, отвратительной вонью, гарью, смрадом избы и какой-то тьмой, замогильной мертвечиной!

– Ах, ты… не видал! – сказала весело Лидия с мягким укором. – Ну, давай играть в дурачки? хочешь?

Лидия взяла колоду карт.

– Нет, – ответил Вася грустно, – я в дураки не хочу! – И затем стал он пристально смотреть в глаза своей барышни, облокотясь на стол.

– Как же?

– Никак я не хочу играть.

«Что с ним сегодня?» – как будто думала Лидия. Они оба молчали.

Лидия начала прислушиваться к тому, спит ли Антониха? Но к этому и прислушиваться было совершенно напрасно: Антониха свистала во всю ивановскую, и чтобы было еще веселее, ей подсвистывали из всех углов и концов все няньки и сама кормилица, как бас. A как это был сон самый первый, то, значит, и толковать нечего: полная была надежда, что погодка еще разыграется. Еще загудит она вьюга-матушка и засвищет она носом ко полуночи, и всхрапнет