Золотая легенда. Жития святых - Иаков Ворагинский

что решила покинуть дом и страну. Что я могу сказать еще? Она спустилась к порту, где собрались проводить ее брат, родственники и друзья и, что гораздо более важно, ее дети, и все они пытались отговорить свою любимую мать от задуманного. Руфина, как раз собиравшаяся выйти замуж, прятала слезы и умоляла мать подождать до ее свадьбы. Но паруса были подняты, и судно, подгоняемое ветром, поплыло в открытое море. Маленький Токсокий стоял на берегу, протянув руки в мольбе.

Паула с сухими глазами смотрела в небеса, ставя любовь свою к Богу выше любви к своим детям. Она знала себя не матерью, а служанкой Божией. Она боролась со скорбью, и внутренности ее раздирало от боли, словно их вырвали из нее. Но глубокая вера позволила Пауле вытерпеть это страдание, более того, сердце ее зазвенело радостью, и ради любви к Богу она оставила любовь дочерей и сына. Единственной отрадой Паулы стала Евстохия, разделившая ее планы и сопровождавшая мать в плавании. Корабль вышел в открытое море, и, пока все пассажиры не отрывали взглядов от берега, Паула смотрела вперед, словно для того, чтобы не видеть того, чего без боли видеть она не могла.

Судно причалило в порту Святой земли, и проконсул Палестины, хорошо знавший семью Паулы, послал слуг, чтобы приготовить для нее комнаты в своем дворце, но она избрала взамен того жалкую лачугу. Паула посетила все места, где оставил свой след Христос, и делала это с такой горячностью и рвением, что оторвалась от первого места, что посетила, лишь потому, что жаждала увидеть остальные. В обожании простерлась она перед Крестом, словно видела еще висевшего на нем Господа. По дороге в пещеру Воскресения она целовала камень, который отвалил от входа ангел, и, жаждущая веры, словно воды, лобзала место, где покоилось тело Господне. Сколько рек слез, сколько бурь вздохов, сколько потоков горя сопровождали ее по всему Иерусалиму — воистину сие знает сам Христос, которого она так искала.

Затем она отправилась в Вифлеем и там, войдя в пещеру Спасителя, увидела священное бегство Девы; и при мне клялась, что своими глазами, преисполненными веры, видела младенца, завернутого в попоны и плачущего в яслях, волхвов, преклонявшихся перед ним, и звезду, сиявшую в небесах, Мать-Деву, бдительную стражу, пастухов, пришедших в ночи узреть Слово, явившееся в мир, словно в подтверждение слов Иоанна Евангелиста: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»[529]. Она видела убийц невинных детей и царя их, яростного Ирода; Иосифа и Марию, убегавших в Египет. С улыбкой сквозь слезы Паула произнесла:

— Да здравствует Вифлеем, дом хлеба, дом рождения хлеба, спустившегося с небес! Да здравствует Евфрат, плодоносящая земля, чья плодоносность есть Бог! Давид был искренен, говоря: «Мы все отправимся к ковчегу этому, мы будем обожать место, где ступала нога Его!»[530] И я, ничтожная грешница, имею честь целовать ясли, где плакал младенец Господь, молиться в пещере, где Дева-Мать родила Бога! Это место моего отдохновения, ибо здесь родина моего Господа. И здесь я останусь жить, ибо место это избрал Спаситель!

Паула настолько преуспела в своем уничижении, что те, кто хотел видеть ее — ибо имя ее было уже широко известно, — не могли поверить, что женщина, которую они видят, не самая последняя из служанок. Она всегда была окружена множеством девственниц, но все же по тому, как она одевалась, говорила или прогуливалась, можно было принять ее за самую ничтожную из всех. Никогда, со дня смерти мужа по собственную кончину, не сидела она за столом с мужчиной, ибо считала, что мужчина или более свят, или занимает более высокое церковное положение.

Она не принимала ванны до тех пор, пока этого не потребовала болезнь, и никогда не пользовалась кроватью с мягкими одеялами, но почивала на голой земле, прикрытой мешковиной, — если вообще можно говорить об отдыхе, когда ее дни и ночи соединялись в одно в беспрестанной молитве. Она рыдала так горько над ничтожными грехами своими, что можно было подумать, будто она виновата в тягчайших преступлениях, а когда мы пеняли ей на это, что делали часто, — дескать, надо бы поберечь свои глаза для чтения Евангелия, — она отвечала:

— Это лицо, которое я вопреки заветам Божиим румянила, белила и сурьмила, заслужило того, чтобы стать уродливым! Тело, которое знало так много наслаждений, должно теперь пострадать! Долгий смех теперь должен быть уравновешен постоянным плачем, мягкое белье и дорогие шелка взывают к коротко остриженным волосам. В прошлом я делала все, чтобы ублажить мужа и этот мир. Теперь я хочу ублажать лишь Христа.

Если среди этого множества великих добродетелей я захочу подчеркнуть ее чистоту, оценка ее покажется сверхъестественной. Живя еще мирской жизнью, Паула была примером для всех матрон Рима и вела себя так, что о ней не могло распространиться ни малейшего слуха. Я, признаюсь, совершил ошибку, когда упрекнул ее за чрезмерные милостыни нищим, цитируя слова апостола о щедрости: «Не требуется, чтобы другим было облегчение, а вам тяжесть, но чтобы была равномерность. Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность» (2 Кор. 8: 13–14).

Я понуждал ее думать о будущем, объясняя, что в противном случае у нее не просто не останется ничего для милостыни, но и вовсе ничего не останется. Но ответ ее всегда был учтив, краток и мудр: она взывала к свидетельству Господа, говоря, что все, делаемое ею, делается во имя Его, и ее собственное желание и мольба заключаются лишь в том, чтобы стать нищей, не способной оставить дочерям и обола, а похоронить ее желательно, завернув в саван, да и тот должен быть чужим. В заключение она сказала:

— Если я буду просить милостыню, то многие подадут мне, но если хотя бы один нищий умрет, не получив от меня того, что я могла ему дать, даже использовав при этом что-то, мне не принадлежащее, разве не заслужу я осуждения за такую жизнь?

Паула не желала тратить свои деньги на мертвые камни, что проходят с землей и миром, но избрала службу камням живым, катящимся по земле, из которых построен Град, как говорит Иоанн в Апокалипсисе. Во все дни, кроме праздничных, она не использовала в пищу масла и постепенно пришла к решению забыть и про рыбу, молоко, мед, яйца и все другое, что имело вкус пищи, — то есть про все то, о чем многие думают как