Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

закутанная в необычное одеяние из множества шафрановых лент. На голове её сверкала золотая диадема, а в руке женщина держала лук со снятой тетивой. Вокруг женщины завертелся хоровод из двух десятков обнажённых девушек с распущенными волосами.

Женщина закружилась в танце, скрытая гибкими загорелыми телами и над ними начали взлетать разбрасываемые во все стороны ленты.

Толпа возбуждённо заревела, осознав, что происходит.

Только в пещеру пришла, одной отдала она нимфе –

Оруженосице — дрот и колчан с ненатянутым луком.

Руки другая из них подставила снятой одежде,

Две разували её; а, всех искусней, Крокала,

Дочь Исмена-реки, ей волосы, павшие вольно,

Вновь собирала узлом, — хоть сама волоса распустила.

Черпают воду меж тем Нефела, Гиала, Ранида,

Псека, Фиала и льют в большие и ёмкие урны.

У некоторых девушек в руках были небольшие кувшины, и они начали кропить водой свою предводительницу. Та же, под одобрительный и восторженный рёв толпы, кружась и взлетая над плитами орхестры, будто весила легче пёрышка, полностью избавилась он шафрановых лент и осталась почти обнажённой. Только от золотого пояска ниспадали спереди и сзади полосы тончайшего пурпурного египетского льна. Да и он ничего не скрывал, когда женщина кружилась. Её кожа, умащенная маслом, сверкала подобно золоту.

— Диана! Диана! — раздались крики, — Артемида!

Кое-кому не понравилось.

— Срамота! Надень строфий, дура!

Строфий — женская грудная повязка. Римская мораль не одобряла публичную наготу. При Домициане женщины-гладиаторы надевали строфий.

Ревнителей строгой старины, однако, нашлось немного даже среди римлян. Толпа ревела.

Хоровод девушек расширился и на обозрение всему театру предстала богиня. Её роль играла Алектора.

— Хорошо! — цокнул языком Клавдиан.

— Но это не главное блюдо! — сообщил ему Флор.

— А-ле-кто-ра! — скандировала толпа.

— Жги!

— Прикройся, шлюха! — пытался перекричать бурю мужского восторга хор женских голосов с верхних рядов.

— Смело, Публий, — обратился к Филадельфу один из декурионов, — я на мгновение подумал, что сейчас тебя разорвут. Не припоминаю такого изысканного разврата в театре.

— Смотри, всем нравится, — улыбался эдил.

— Не знаю, как всем, но моя жена сегодня выест мне весь мозг за то, что я пялился на этот цветник.

— Надо было ощипать курицу. Отправить её совсем голой, — посетовал Филадельф, — этот шафран, пурпур, ужасные убытки. Креонт, мерзавец, по сути, ощипал меня, вместо Алекторы.

Хрисогон меж тем пел:

Стала себя обливать привычной Титания влагой,

Кадма же внук между тем, труды вполовину покончив,

Шагом бесцельным бредя по ему незнакомой дубраве,

В кущу богини пришёл: так судьбы его направляли.

Из левого парода лорарии вытолкнули на орхестру юношу. Был он совершенно голым, натёртым маслом, как и богиня. На голове белокурый завитый парик, в руке изогнутая палка с верёвкой, изображавшая лук. Имелась и «стрела» — тростинка. Стрелять по сюжету ему явно не планировалось.

Лорарии — служители арены. Подгоняли гладиаторов, принуждали их к бою, травили зверями и уносили убитых.

— Это кто? — спросил проконсул, — случайно не Актеон?

— Он самый! — улыбнулся дуумвир.

— Прекрасная задумка! — оценил Клавдиан, — и как отменно сложён! Кто он, какой-то актёр или мим?

— Нет, ты будешь немало удивлён, почтенный Аррунций, но это преступник, назначенный казни. Душегуб, на счету коего немало жизней.

— Этакий юнец? — удивился Клавдиан, — ему же лет шестнадцать.

Он ошибся на год.

— Диана и Актеон! — проговорил кто-то из свиты проконсула, — что же, сейчас будут собаки?

— Олень! — с воодушевлением ответил другой голос, — он должен превратиться в оленя!

— Как же они это проделают? — заинтересовался проконсул.

Вибий Флор улыбался, сейчас он напоминал кота, обожравшегося сметаны. Поистине, представление обещало выйти исключительно удачным. Клавдиан впечатлился.

«Актеон» двигался странно, как будто пьяный. Девушки кружились вокруг него, а он тупо поворачивался на месте, увлекаемый их руками. Перед его взором всё плыло, будто в раскалённом мареве, кружилась разноцветная метель. Он неловко раскидывал руки в стороны, пытаясь отталкивать «нимф», чьи ладони скользили по его коже. Тимпаны отбивали оргиастический ритм, будто в театре творились Вакханалии.

Хрисогон, сам будто в трансе, бил плектром по струнам и самозабвенно пел:

Только вошёл он под свод орошённой ручьями пещеры,

Нимфы, лишь их увидал мужчина, — как были нагими, –

Бить себя начали в грудь и своим неожиданным воплем

Рощу наполнили всю и, кругом столпившись, Диану

Телом прикрыли своим. Однако же ростом богиня

Выше сопутниц была и меж них главой выступала, –