Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Их тела двигались во всё ускорявшемся ритме, как во время колдовского танца. Сердце Фидан выскакивало из груди, сильные руки мужчины обнимали её, она дышала часто-часто, и не видела ничего вокруг. Иные чувства будоражили сознание.

— Быстрее… Быстрее… Ещё…

Блики всё ближе. Ещё немного. Последний рывок. И водную гладь вспарывают брызги. Спасительный воздух пробуждает сознание и сердце замирает от возгласа:

— Фидан!

Глава XXXI. Актеон

День, десятый перед сентябрьскими календами, когда подошёл к концу период сильнейшей жары, начавшийся с почитания Нептуна, был посвящён Вулкану. По утру юноши бегом дважды пронесли факелы через весь город по Эгнатиевой дороге. Затем в театре жрецы зажгли священный огонь и пожертвовали богу свежепойманную рыбу, опустошив несколько внушительных корзин. Пламя пожрало рыб вместо людей, Вулкан насытился. Добавило ему удовлетворения заклание телёнка и кабана. Так повелел поступать Домициан, дабы бог огня больше не насылал на род людской бедствий, подобных Великому пожару Рима.

Ну а вскоре после полудня весь город потянулся к театру, ибо там должны были начаться Игры.

Публика уже на треть заполнила трибуны, театральную кавею, когда в левом пароде появилась процессия важных господ. Впереди шли одиннадцать ликторов с пучками фасций и вложенными в них топорами. Следом шествовал проконсул Македонии Аррунций Клавдиан. Вёл его едва ли не под руку дуумвир и мунерарий Вибий Флор, и в том, что вошли они именно через левый парод был заложен особый смысл, ведь именно здесь проходят актёры, изображавшие персонажей, что по сюжету прибыли издалека, тогда как через правый входят «местные».

Парод — проход на орхестру, а также песня, которую исполнял хор, выходя по этому коридору в начале представления.

Флор вещал и водил рукой, показывал театр и, очевидно, похвалялся своими трудами по его перестройке. Клавдиан благодушно кивал, изображая восхищение. Любовался статуями на скене.

— А зачем забор? — удивился проконсул, увидев деревянную стену высотой в полтора человеческих роста, отделявшую ряды зрителей от круглой орхестры.

— Собираемся устраивать венации, — важно заявил Флор, — конечно, для зверей надо бы сделать отдельные выходы. Подземные. Пока их нет. Но я думаю, что с благословения цезаря, а также твоего, проконсул, мы сможем заняться этим строительством в ближайшем будущем.

Он наклонился ближе к Клавдиану и шёпотом, интригующе закатывая глаза, добавил:

— Кстати, мы решили немного забежать вперёд, тебя ожидают приятные неожиданности.

— Что ж, посмотрим, посмотрим, — улыбнулся Клавдиан.

Они прошли на центральные места. Нижние сиденья располагались на высоте в пять футов над орхестрой, вровень с проскением, но ограждение поставили выше, так, что зрителям на этих местах ничего не было бы видно, поэтому три первых ряда каменных скамей оставили пустыми. Проконсул, оба дуумвира, эдилы и многочисленная свита всех этих почтенных персон расселись на четвёртом ряду. За ними места занимали зрители по убывающей достатка и достоинства.

Филадельф покрутил головой и увидел Помпония. Ланиста выглядел недовольным. Ещё бы, его, коренного жителя города на сей раз обошли в пользу треклятого Креонта. Впрочем, Помпоний изо всех сил старался сохранять достоинство, а вот тощий Секст Юлий напротив, суетился, бегал по орхестре, чего-то орал своему доктору и рабам. Публий Гостилий попробовал представить на его месте толстяка Помпония и усмехнулся. Это было бы зрелище куда занятнее предстоящего.

Впрочем, изложенный Креонтом план представления впечатлял. Пожалуй, в Филиппах давно такого не было. Есть чем гордиться, ведь организовал его он, эдил Гостилий.

Подумав об этом, Филадельф увидел Флора и поднявшееся было настроение сразу испортилось. Конечно, всю славу себе заберёт дуумвир, именно его будут помнить, как мунерария, устроителя игр. Вся суета на эдиле, но тряхнул мошной не он.

Помпоний, несмотря на кислую рожу, выглядел спокойным. Не знает, что собрался представить Креонт? Или уверен, что тому не удастся впечатлить горожан? Филадельфу вдруг стало жаль толстяка. Думает, что выторговал себе лучшие бои и урвал предстоящие Римские игры, а не получится ли так, что именно открытие нынешних Вулканалий будут обсуждать несколько месяцев кряду, мигом позабыв бодрую резню мальчиков Помпония?

В театре появились Ферокс и Палемон. Доктор, как всегда, невозмутим. А вот его помощник сегодня был мрачный и какой-то дёрганный. Глаза бегали по сторонам.

— Помпоний, мне незачем здесь сейчас находиться, — обратился к ланисте Палемон, — давай, я уйду?

— Ещё чего? — удивился толстяк, — после полудня будут биться Ретемер и Пруденций. Будешь наблюдать, как миленький. Первейшая задача доктора — смотреть на плоды своих трудов.

— У меня срочные дела.

— Никаких срочных дел у тебя сегодня нет, — набычился ланиста, — ты обязан присутствовать на всех Играх. Мы договорились. И ты, помниться, даже сам это особо оговорил.

— Обстоятельства изменились. Мои выступят после полудня. Давай, я до этого времени уйду.

— Нет. Если уйдёшь — наш договор расторгнут.

Палемон в сердцах сплюнул. Повернулся к Фероксу. Тот сложил руки на груди, давая понять, что без конфликта помощнику уйти не получится.

— Я не понимаю, чего ты упираешься.

— Креонт что-то задумал, — ответил Помпоний, — мне шепнули, что, вроде, какое-то коварство. Надо следить в оба, вовремя распознать и пресечь.

— Да что тут можно задумать… — пробормотал Палемон, — пары согласованы. Всё оговорено давно.

Он сейчас будто на иголках подпрыгивал. Миррина очнулась и по речи вроде прежняя, хотя выглядит, как после тяжёлой болезни. Слаба, измучена. Первое, что смогла произнести:

— Мамочка, где Луций?

Софроника, «мамочка», даже растрогалась, чего за ней, насколько Палемон её знал, не водилось. Кот, чувствуя себя героем дня, вернее ночи, вышагивал, задрав хвост, как триумфатор в Риме. При этом извергал из себя потоки похвальбы (которую слышали лишь трое). Был затискан и заглажен Дарсой.

Афанасий накормил Миррину с ложечки похлёбкой, хлопотала вокруг неё и Евдоксия. Девушка пришла в себя, всех узнала. Но что с ней произошло — не помнила. Ксенофонт авторитетно заявил, что всё зло изгнано. Вместе с воспоминаниями о нём. Не стоит беспокоиться об этом. Палемон с ним не согласился, но спорить не стал.

Афанасий всё утро молился и взгляд у него был столь торжественный, ликующий, что Палемон понял — пекарь