Антон Чехов - Полина Ребенина

не для него. Он почти и не ел, почти не говорил. Некогда, в 1888-м году, писал про Плещеева, гостившего у Линтваревых, что он как бы икона, которой молятся за то, что она стара и висела когда-то рядом с чудотворными.

Сейчас ему было сорок четыре – по-теперешнему чуть ли не молодость, по-тогдашнему полная зрелость. Но болезнь придавала ему оттенок ветхости. Не то чтобы старость, но некое отдаление от жизни. И то, как вводила его Ольга Леонардовна, как почтительно перед ним расступались, как сажали на почетное место – все это была именно литературная икона, привезенная в дом Телешова. Только не надо было ей стоять рядом с чудотворной, она сама таковой была.

Так посетил нас на „Среде“ Чехов, молчаливый и полуживой, головой выше всех, сам как-то странно отсутствующий, уже чем-то коснувшийся иного. А вокруг водочка и грибки, осетринки и майонезы, веселое московское балагурство.

Может быть, он и сказал с кем-нибудь несколько слов. Для меня же остался безмолвником, приехавшим, посидевшим и скоро так же бесшумно уехавшим, как и явился».

Афиша премьеры пьесы «Вишневый сад»

Премьера «Вишнёвого сада» была назначена на 17 января 1904 года – на день рождения писателя и на 25-летие его литературной деятельности. Чехова вызвали в театр, когда начался третий акт. Вся труппа Художественного театра, играющая пьесу в новом здании, что в Камергерском переулке, вышла на сцену.

«Под бурю аплодисментов вышел бледный Антон Павлович. Он плохо себя чувствовал – у него было обострение болезни.

Из зала кричали: „Сядьте!“ – так заметно была его слабость. От каких только организаций, газет, журналов, кружков не было приветствий или телеграмм!» – вспоминает сестра Чехова.

Владимир Иванович Немирович-Данченко обратился к залу и потрясенному писателю: «Приветствия утомили тебя, но ты должен найти утешение в том, что хотя бы отчасти видишь, какую беспредельную привязанность питает к тебе все русское грамотное общество. Наш театр в такой степени обязан твоему таланту, твоему нежному сердцу, твоей чистой душе, что ты по праву можешь сказать: это мой театр!..»

В разговоре с театральным режиссером Константином Станиславским Чехов отметил: «„Вишневый сад“ дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни. Такой сад растет и цветет для прихоти, для глаз избалованных эстетов. Жаль уничтожать его, а надо, так как процесс экономического развития страны требует этого».

73. Смерть

В середине февраля Чехов вернулся в Ялту еще полный московских впечатлений. Оживленно рассказывал про чествование, показывал поднесенные ему подарки и комически жаловался, что кто-то, должно быть, нарочно, чтобы ему досадить, распустил слух о том, что он любитель древностей, а он их терпеть не может. Среди многих подношений действительно были модель древнего русского городка, старинный ларчик и даже чернильница XVIII века.

Он пробыл в Ялте до конца апреля, временами оживлялся, строил планы на будущее, мечтал засесть за работу, говоря, что в голове много уже созрело. Собирался, если поправится, с наступлением тепла поехать на войну, из-за которой очень волновался, врачом, так как врач может больше видеть. Но чаще бывал молчалив, сосредоточенно задумчив, и он, никогда раньше не жаловавшийся на здоровье, говорил, что устал, что хочется по-настоящему отдохнуть, набраться сил. Он чувствовал необходимость в покое, но в самом конце апреля опять уехал в Москву.

По приезде Чехов сразу же слег в постель. В конце мая Телешов видел его в Москве, перед самым отъездом в Германию, и ужаснулся: Антон Павлович стал совсем маленький, бескровный, бессильный. Про себя прямо сказал: «Еду помирать». И передал поклон московским писателям, тем, кого встречал на «Средах».

– Больше уж никого не увижу.

Телешов не был ему близким человеком. Потому, вероятно, он ему и сказал прямо. Действительно близким – Марии Павловне, матери, этого не говорил, а писал им бодрые письма. По совету лечащего врача Таубе Чехов с женой едут на курорт в Баденвейлер в июне 1904 года. Он пишет сестре перед отъездом: «Милая Маша, я все еще в постели, ни разу не одевался, не выходил… на 2 июня заказаны билеты, мы уезжаем в Берлин, потом в Шварцвальд» (22 мая 1904 г.).

Баденвейлер – курорт в Шварцвальде, недалеко от Швейцарии. Там, в тишине, зелени, проводил Чехов последний июнь своей жизни. Было страшно жаркое лето. Он от жары задыхался. Мучила эмфизема легких, одышка. Сердце слабело. Тяжело ему приходилось. Ольга Леонардовна в письме от 27 июня 1904 года В. И. Немировичу-Данченко среди прочего сообщила о состоянии здоровья мужа: «В весе теряет. Целый день лежит. На душе у него очень тяжело. Переворот в нем происходит».

Но зато в Германии жена Чехова успела вылечить зубы. В одном из писем Чехов пишет: «Ольга поехала в Базель лечить зубы, теперь все коренные – золотые, на всю жизнь». Александра Блока, читавшего письма Чехова, это поразило. Чехов угасает, осталась неделя жизни, а Ольга Леонардовна находит время заняться собой, уезжает в Базель на целый день ставить золотые коронки? Как будто в практическом плане все естественно. И все же в этой ситуации было нечто, что Блока ужаснуло: прагматичность актрисы, ее душевная глухота.

Баденвейлер. Отель «Зоммер», где жил и умер А. П. Чехов

Сам же Антон Павлович до последнего дня посылал о себе друзьям и родным бодрые вести: «Здоровье мое поправляется, входит в меня пудами, а не золотниками. Ноги уже давно не болят, точно и не болели, ем я помногу и с аппетитом; осталась только одышка от эмфиземы и слабость от худобы, приобретенной мною за время болезни. Лечит меня здесь хороший врач, умный и знающий. Это д-р Шверер, женатый на нашей московской Живаго».

«Отсюда в Ялту мы, быть может, приедем морем через Триест или какую-нибудь другую гавань».

В предпоследнюю ночь случился страшный припадок «сердечной слабости». Тяжелая душная ночь, окна закрыты, предгрозовая погода. Полумрак. Чехову болезнен свет. Страшный туман, словно «привидения самых фантастических очертаний, вползал и разливался по комнате», «и свеча то замирала, то вспыхивала», словно воспроизводила ритм угасающего сердца.

Чехов метался в забытье, бредил, спрашивал о каком-то матросе. Слабо отстранял руки Ольги Леонардовны:

«Пустому сердцу не надо…»

Позже Книппер вспомнит эту фразу так: «Я положила ему на грудь лед, а он с грустной улыбкой сказал:

– На пустое сердце льда не кладут…»

Почему пустое? Лишенное чего? Освободившееся от жизни. Опустевшее. Покинутое. Следующий день был тихий. Чехов сидел в кресле у окна.