Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

интеллигенцией, этот же пункт я никогда не разделял в очаровавшей меня в 1902 г. книге Ленина. Большое впечатление начали на меня производить и указания меньшевиков, что «бесстыдное», по выражению Мартова, заявление «представителей Уфимского, Средне-Уральского и Пермского комитетов» о необходимости для социалистических партий организационно подготовлять диктаторов не есть только глупость, безграмотность или ошибка, а какое-то течение мысли, согласующееся с самим духом организационной схемы Ленина. В марте мне не казался обоснованным ужас Мартынова по поводу заявления «уральских представителей». Следуя совету Ленина, я склонялся видеть в нем лишь неудачную литературу. В июле я уже иначе смотрел на этот вопрос. Словом, постепенно я стал уходить от «ленинизма», однако не порвал еще с большевистской группой и по-прежнему посещал столовую Лепешинских. Все-таки подписать в июле коллективное письмо 37 большевиков в защиту Ленина[433] я под разными предлогами уклонился, вызвав тем самым подозрительное отношение ко мне некоторых большевиков, и раньше других – Лепешинского. Как раз в июле, когда собирались подписи под письмом 37‐ми, произошла моя встреча с Мартовым, и о ней в связи с последовавшим разрывом с Лениным нужно обязательно рассказать.

Лак-де-Брет. Современный вид

Мартынов как-то спросил меня: куда уехал Ленин? Я ответил, что с Лениным поругался, где он теперь находится, не знаю и не интересуюсь. Так как Мартынов до сих пор знал меня как «твердокаменного» поклонника Ленина, мои слова вызвали в нем большое любопытство: из-за чего я поругался? Я кратко ответил: из-за философских вопросов – и распространяться на эту тему не стал. Мартынов передал об этом Мартову, у того это тоже вызвало любопытство: что случилось, нельзя ли об этом узнать поподробнее? Ведь каждый из враждующих станов пользовался всяким случаем проведать, что делается в недрах противника. С Мартовым я не был знаком, но он знал меня, потому что два раза я выступал против него на собраниях и, говоря правду, из поединка с таким полемистом, как Мартов, вышел в обоих случаях сильно помятым. Мартынов не сказал мне – о том я узнал много позднее, – что устраивает встречу мою с Мартовым. Он назначил мне свидание в одном кафе на Plainede Plainpalais, и туда, как бы случайно, заглянул Мартов, с которым я остался один на один, так как Мартынов скоро ушел.

– Правда ли, как гласит молва, – спросил Мартов, – вы поссорились с Лениным из-за того, что в некоторой части защищали нынешние взгляды Булгакова?

– Откуда идет эта поганая женевская сплетня?

– Это передавало лицо, беседовавшее с самим Лениным.

Зная принцип Ленина лепить «бубновый туз» на несогласных сним, я мог свободно предположить, что действительно такой слух пустил он сам, но так как мне хотелось подчеркнуть пред Мартовым, что я не превратился в меньшевика и, несмотря на стычку с Лениным, готов его защищать, я сказал:

– Не допускаю мысли, что это Владимир Ильич пустил такую сплетню. Из знакомства с ним в течение полугода я убедился, что сплетни он не любит. Спор с ним шел совсем не о взглядах Булгакова, а по поводу другой философии.

Конечно, я кривил душою, Мартов в течение нескольких лет тесной работы с Лениным наверняка знал лучше меня, насколько «Ильич» любит всякие партийные сплетни. Однако, вероятно, учтя мою реплику, показывавшую, что он не должен ждать от меня критики Ленина, Мартов, оставляя вопрос о сплетнях, спросил:

– О какой же философии вы с Лениным дискутировали, не о той ли, что проповедует Богданов[434]?

– Нет, речь шла о другой философской системе – об эмпириокритицизме Авенариуса и Маха. Богданов стоит гораздо ближе к Оствальду, чем к Авенариусу и Маху. Впрочем, лучше всего об этих вопросах не говорить, в три или пять минут их не изложишь.

– А над нами не каплет, – сказал Мартов, – я свободен, могу слушать, если это нужно, даже три часа.

Хотя несчастные пробы касаться в Женеве философских вопросов в разговоре сначала с Плехановым, а потом с Лениным должны бы раз навсегда пресечь у меня охоту их продолжать, заявление Мартова снова распалило у меня желание сесть на моего dada. То было 48 лет назад; если о многом я теперь думаю экклезиастически: «Суета сует – все суета», то тогда был полон прозелитизмом[435]. К философии как необходимому талисману, укрепляющему «цельное мировоззрение», было не безразличное и не теплое отношение, а пламенное, иногда до смешного пламенное. Внедрить эмпириокритицизм в марксизм представлялось задачей первостепенной важности. Эмпириокритицизм даст марксизму недостающую ему гносеологическую основу, позволит «элиминировать»[436] (это словечко было постоянно у меня на языке!) его слабые стороны и еще более цементировать сильные. Мне казалось, что в марксизме нужно произвести очистку понятий, подобную той, что в физике и химии произвел Мах. Все основные понятия марксизма, каковы, например, «общественное бытие», «общественное сознание», «производительные силы», «производственные отношения», «класс», «идеология» и другие, должны подвергнуться гносеологической критике, в итоге чего быть установленными твердо, с максимальной точностью и ясностью. Раз Мартов, один из лидеров меньшевизма, сидит предо мною и, в отличие от Плеханова и Ленина, готов слушать «хоть три часа», – как не воспользоваться такой исключительно благоприятной обстановкой, не рассеять могущие проникнуть в партию суждения об эмпириокритицизме! Это тем более необходимо, что эмпириокритическая философия неизвестна партии, и, не знакомясь с нею, ее уже начали смешивать с «эмпириомонизмом» Богданова (таково было название его книги, появившейся в 1904 г.). А взгляды его, по моему тогдашнему убеждению, были глубоко неверны: защищаемая их психоэнергетика, изобретая «душевную энергию», требует помещения психических явлений и явлений сознания в общий энергетический ряд, она говорит о прямом переходе процесса психического в непсихические процессы – в ряд тепловой, световой, механической энергии, что противоречит закону сохранения энергии. И вот, воспользовавшись желанием Мартова слушать, я начал, следуя за KritikderreinenErfahrung, излагать биомеханику познания Авенариуса, потом взгляды Маха, отношение психического к физическому, теорию интроекции в «Человеческом понятии о мире» и т. д.

Воспоминание об этой первой встрече с Мартовым, а не о тех позднейших, что я имел с ним в 1906 г., в 1913 г. и в 1917 г., осталось невырываемым из моей памяти. Мартов сидел предо мною в какой-то, по своему обыкновению, изогнутой позе. Пенсне все время спадало с его носа, он то и дело поправлял его и поверх стекол бросал на меня близорукий взор красивых и добрых глаз, столь непохожих на ленинские. Ленин не курил. Мартов не вынимал папиросу изо рта и слушал, смотря на кончик папиросы. Когда она подходила к концу, от нее он закуривал новую: за три часа, что мы были вместе, он выкурил, вероятно, не менее 35 штук. Чем внимательнее он слушал меня, тем более я входил во вкус изложения эмпириокритической теории, тем более росло восхищение Мартовым. Он был удивителен. Суть незнакомых ему вопросов он схватывал с поразительной тонкостью и быстротой. Когда