Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

о признании философии нейтральной областью он считал порванным. Испортившиеся между ними в 1906 г. отношения ухудшились еще более в 1907 г., когда обнаружилось, что взгляды на III Гос. думу Богданова отличаются от ленинских. А в 1908 г. наступил уже полный разрыв: в книге «Материализм и эмпириокритицизм», заостренной главным образом против Богданова, Ленин, можно сказать, проклял его, как вредного еретика, отступающего от канонов марксистской церкви. И так как Богданов по приходе Ленина к власти оказался в числе очень немногих не покаявшихся в своей ереси, он не получил никакого командующего политического поста, стоял в тени, и Ленин не переставал отзываться о нем с великим раздражением[448].

Я упомянул о совещании 22 большевиков, на котором, согласно воле и плану, задуманному Лениным, заложена основа большевистской партии. Это совещание состоялось в ноябре и продолжалось три дня. На него Ленин созвал самых важных и верных своих соратников из Женевы и лиц, только что приехавших из России. Большевики-мужья с большевичками-женами придавали совещанию несколько «семейный» вид. В числе 22‐х были: Ленин, Крупская и только что приехавшая из Москвы сестра Ленина – Мария Ильинична; Богданов и его жена, Луначарский и его жена, Бонч-Бруевич и его жена (В.М. Величкина), Гусев и его жена, Лепешинский и его жена, Красиков, Боровский, Ольминский, Лядов-Мандельштам, Землячка (член ЦК, прибывшая из России). Кто были четыре остальные члены совещания – не помню. Я – участник в течение почти шести месяцев всех совещаний большевиков, постоянный посетитель «раутов» у Ленина, в феврале – апреле очень часто с ним видавшийся, пользовавшийся (о том свидетельство «письмо Нилова») его доверием и даже «благоволением», на совещание 22‐х не был приглашен: Ленину донесли, что я «снюхиваюсь» с меньшевиками. Ну а если бы Ленин позвал меня на это совещание – пошел ли бы я? Нет. Я уже переставал быть «большевиком», хотя открытого, окончательного разрыва с большевистской организацией еще не было. Вот после чего этот разрыв произошел.

В томе 28 Сочинений Ленина (издание 1935 г., с. 425) приводится письмо его к Бонч-Бруевичу, датированное 13 сентября 1904 г., посланное Лениным пред его возвращением в Женеву, из которой он уехал в конце июня. В нем есть такая фраза:

«…что о Самсонове пан писал четыре дня тому назад? Надо было его послать прямо…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 379). В примечании редакция тома указывает, что псевдонимы «пан» и «Самсонов» ей не удалось раскрыть. Это свидетельствует, что редакторы не принадлежали к слою большевиков, имевшему в 1904 г. сношения с Лениным, и не особенно усердствовали в желании раскрыть псевдонимы. В других советских изданиях, например в воспоминаниях Лепешинского, ясно указывается, что Самсонов есть Вольский, а это Валентинов, биографические данные о котором можно найти в дополнительных отделах к томам 3‐го издания Сочинений Ленина. Что же касается псевдонима «пан», более чем вероятно – это Вацлав Вацлавович Боровский. Ввиду польского происхождения так иногда его называл Ленин.

Итак, 13 сентября, за несколько дней до своего возвращения в Женеву, Ленин запрашивал о Самсонове. Что значит в этом запросе непонятная фраза: «Надо было его послать прямо»? После «прямо» в тексте письма Ленина, уверен, стояла не точка, а многоточие. Если бы Ленин хотел написать: «надо было его послать прямо к черту», почему бы ему этого не сделать? Но на губах Ленина было, конечно, более «крепкое», весьма нецензурное, выражение, и он постеснялся вставить его в свое письмо en toutes lettres[449]. Из переписки обо мне (о ней, разумеется, я не ведал) можно заключить, что имя мое в сентябре 1904 г. вызывало у Ленина весьма злобные выражения.

16, а может быть, 17 сентября, хорошо не помню, один товарищ большевик, живший недалеко от меня, передал, что Ленин просит меня прийти к 9 часам вечера в «обычное место», на quai du Montblanc. Это повергло меня в недоумение. На минуту в голову пришла мысль: после споров по философии с Богдановым Ленин решил, что из-за этого расходиться не следует, может быть, и мне он скажет то же самое? Встреча с Лениным предположение немедленно устранила. С холодным злым лицом, еле подав руку, Ленин сразу ошарашил вопросом:

– Принадлежите ли вы еще к нашей группе?

О! – подумал я, словечко «еще» звучит вызовом. Делать вид, что я его не замечаю – не желаю. На его тон следует отвечать тоном соответствующим. И потому я ответил:

– Да, я еще не ушел из группы большинства.

– Итак, вы пока не ушли из группы. Это мне было важно знать, так как если бы вы мне ответили, что ушли из группы, я повернулся бы и никаких разговоров с вами вести не стал. Я не буду вас спрашивать, почему вы не подписали протеста 37 большевиков, мне говорили, что в это время у вас были какие-то неприятности личного характера.

– У меня в это время умер сын.

– В этом ли объяснение или в другом – в данном случае это не столь уж важно, я хочу говорить о вещах более важных. Пока вы состоите членом большевистской группы, я вам сейчас скажу, что абсолютно недопустимо делать и что, однако, вы делали.

За этим последовал каскад с яростью произнесенных слов, из которых каждое преследовало цель посильнее и побольнее оскорбить. Даже спустя 48 лет я не могу вспомнить об этом спокойно. Моя жена, знавшая все мои недостатки – импульсивность, непростительную легкость, с которой в молодости прибегал к кулаку, а будучи студентом, даже к дуэли, – однажды мне сказала, что никогда не могла понять, как тогда я не бросился на Ленина или, еще хуже, не сбросил его с набережной в Женевское озеро. «Знать, сильно было его гипнотическое влияние на тебя».

– Очень многим известно, – начал Ленин, – а мне особенно, что вы уже давно хотите возвратиться в Россию. Для этого нужны деньги, паспорт и явки в города иные, чем в Киев, куда вы не можете появиться, там вас знают. Ни того, ни другого, ни третьего у вас нет. Желая получить необходимое, вы сугубо ухаживали за мною, за Павловичем (Красиковым), за Бонч-Бруевичем. А теперь мне стало известно, что одновременно за этими вещами вы бегали и к меньшинству. Вы рассуждали так: не получу паспорт и денег от большинства, получу их от меньшинства. Если для этого нужны будут соответствующие заявления, присяги – сделаю их. Я называю это самым гадким, отвратительным двурушничеством, перелетом то на одну, то на другую сторону[450]. Одна рука здесь, другая – там. Такое поведение заслуживает только презрения.

Вне себя я крикнул:

– Все, что вы говорите, мерзкая ложь!

– В том-то и дело, что не ложь. Вы сначала снюхались с кретином Мартыновым, он вам даже разные документики из «Искры» таскал, а потом при его посредничестве нашли ходы в самый центр меньшинства и стали блудить с Мартовым: