Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

собр. соч. Т. 47. С. 142. Подчеркнуто Н.В.). Я скорее себя дам «четвертовать, чем соглашусь участвовать в органе или коллегии, подобные вещи проповедующей» (см.: Там же. С. 143). Беснование сделало книгу Ленина уникумом – вряд ли можно найти у нас другое произведение, в котором была бы нагромождена такая масса грубейших ругательств по адресу иностранных философов – Авенариуса, Маха, Пуанкаре, Петцольдта, Корнелиуса и других. Ленин тут работал поистине «бубновым тузом». У него – желание оплевать своих противников; он говорит о ста тысячах «плевков по адресу философии Маха и Авенариуса» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 374). По выходе книги Ленина рецензент «Русских ведомостей»[456] (Ильин) писал, что «литературная развязность и некорректность доходят здесь поистине до геркулесовых столбов и иногда переходят в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия…»[457] Л.И. Ортодокс-Аксельрод (ее рецензия в «Современном мире»[458]), хотя и была в области философии единомышленницей Ленина, тоже возмутилась грубостью его книги. «Уму непостижимо, – восклицала она, – как это можно нечто подобное написать, написавши, не зачеркнуть, а не зачеркнувши, не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения таких нелепых и грубых сравнений»[459]. Ортодокс не знала, что перед нею был текст после «корректуры», т. е., по настоянию сестры Ленина, уже подчищенный и сильно смягченный. Трудно даже себе представить, что в нем было до исправления!

Чем же объяснить раж и беснование, с которыми Ленин составлял свою книгу? В ней он писал:

«Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии. Почему? По той же причине, по которой ни единому профессору политической экономии, способному давать самые ценные работы в области фактических, специальных исследований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии. Ибо эта последняя – такая же партийная наука всовременном обществе, как и гносеология. В общем и целом профессора-экономисты не что иное, как ученые приказчики класса капиталистов, а профессора философии – ученые приказчики теологов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 363. Подчеркнуто Н.В.).

Такая декларация – а в связи с нею я не могу не вспомнить плехановских ведьм с красными, желтыми и белыми глазами! – полна важных и, как увидим в дальнейшем, страшных выводов. Если ни одному философу нельзя верить ни в едином слове – тогда совершенно ясно, с каким априорным презрительным отрицанием всего того, что они писали, должен был их читать Ленин. Мог ли он делать серьезные усилия понять Авенариуса или Маха, когда он заранее был убежден, что ни единому слову их верить нельзя? «Философская сволочь» – как Ленин называл всех не разделяющих гносеологию диалектического материализма – по самой природе своей обладать истиной не способна. Познание законов общественной жизни, общей теории политической экономии – именно потому, что гносеология, теория познания вообще есть партийная наука, – может быть только привилегией партии, возглавляемой Лениным. С этой точки зрения самый малюсенький большевик всегда выше самого большого «буржуазного» ученого или философа. Обладание, подобно церкви, истиною позволяет членам партии видеть в себе существ особой, высшей породы, касты, принцев духа, носителей «объективной истины». Теория Маркса, возглашал Ленин, есть объективная истина, а все вне ее – «скудоумие и шарлатанство». Поэтому «потуги найти “новую” точку зрения в философии характеризуют такое же нищенство духом, как потуги создать “новую” теорию стоимости, “новую” теорию ренты и т. п.» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 150. Подчеркнуто Н.В.).

Это речь изуверского застойного реакционного консерватора, это глагол «великого дракона» Ницше: все, что есть ценность, уже блестит на мне. Все ценности уже созданы, и это я представляю все сотворенные ценности. Впрочем, здесь не великий дракон Ницше, а просто наш русский, XVII в., протопоп Аввакум:

– Как в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю. Держу до смерти якоже приях. Иже кто хоть малое переменит – да будет проклят[460].

При такой психологии Ленина становится понятным его «беснование», когда «за полгода» 1908 г. вышли четыре книги, вносящие новшество в старопечатные книги, посвященные, замечает Ленин, «почти всецело нападкам на диалектический материализм» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 9), – это «Очерки по философии марксизма» – сборник статей Богданова, Базарова, Луначарского и других, затем книги Юшкевича «Материализм и критический реализм», Бермана «Диалектика в свете современной теории познания», Валентинова «Философские построения марксизма». В глазах Ленина это восстание «нищих духом» против «партийной гносеологии» (вся она, как копейка на ладони, на двух последних страничках «меморандума»!), это бунт, внушенный Махом и Авенариусом, т. е. «философской сволочью», ни единому слову которой верить нельзя. Ленин особенно возмущен тем, что в бунте принимают участие большевики, и на первом месте А.А. Богданов, еще недавно «дорогой друг» Ленина, вместе с ним возглавлявший большевистскую организацию. Главные удары дубинки Ленина направлены, конечно, на этих большевиков – еретиков – и лишь попутно, так сказать, боковым заездом на меньшевиков – Юшкевича и Валентинова[461]. Он считал, что этими отщепенцами должен заняться «меньшевик» Плеханов, заботившийся «не столько… об опровержении Маха, сколько о нанесении фракционного ущерба большевизму. За это… поделом наказан – двумя книжками меньшевиков-махистов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 377).

Хорошо помня, какими выражениями Ленин сокрушал меня в Женеве, я мог ожидать, что найду их и в его книге. Этого не случилось благодаря его сестре А.И. Елизаровой. Получив рукопись Ленина, придя в ужас от груды рассыпанных в ней ругательств и даже просто неприличных выражений, она стала его упрашивать многое выкинуть, а многое смягчить. Идя навстречу просьбе сестры, Ленин (письмо от 19/XII 1908)[462] согласился выбросить «неприличные выражения», а другие смягчить, но сделать это только в отношении большевиков Богданова и Базарова, но не меньшевиков – Юшкевича и Валентинова. Однако мне доподлинно известно, что А.И. Елизарова все-таки сильно смягчила ругательства по адресу и Юшкевича и моему. После «смягчения» я мог в его книге найти «только» то, что я «путаник» и «Ворошилов», читал Дицгена и письма Маркса и Кугельману, как «гоголевский Петрушка»[463], протанцевал «публично канкан» по поводу неудачной фразы Плеханова, «хулигански» выругал некоего материалиста Рахметова (позднее стало известным, что он агент охранки), как «младенец» поддался «мистификации Авенариуса» и прочее в том же духе. Ленин в злобе на меня использовал даже опечатки в моей книге. Все, что я в ней писал о Беркли un esse est percipi, он назвал «бессмысленным набором слов». Валентинов, смутно чувствуя фальшь своей позиции, постарался «замести (? – Н.В.) следы» своего