Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

– Все ложь! Все мерзкое измышление!

– Это вы лжете. Будете ли вы отрицать, что виделись с Мартовым?

– Не буду, но неужели свидание с Мартовым, еще недавно вашим близким товарищем, есть акт столь позорный, что за него нужно клеймить двурушничеством? Свидание с Мартовым произошло чисто случайно, я его не добивался и после него ни с ним, ни с кем-либо из других меньшевиков ни в какую связь не входил. При свидании с Мартовым не было произнесено ни слова ни о партийных делах, ни о паспорте, ни тем более о деньгах.

– О чем же, позвольте вас спросить, вы тогда разговаривали с Мартовым, надо думать, о погоде?

– Мы все время говорили о философии, только о ней.

– Почему же, назначив свидание с Мартовым, а оно, убежден, не было случайным, вы говорили не о партийных делах, которые всех интересуют, а ни с того ни с другого завели с ним разговор о философии, которой Мартов, я-то это хорошо знаю, почти не интересовался? Или, может быть, потому завели разговор о философии, чтобы поплакать в жилетку Мартова, пожаловаться, что Собакевич-Ленин посек ваших философов? Нет, если разговор о философии у вас с Мартовым был, то это только для затравки.

Не давая произнести мне ни слова, Ленин в разных вариациях повторял все то же обвинение в двурушничестве, в желании недостойными способами «подцепить паспортишко и деньжонок». До сих пор Ленин толкал и поощрял своих товарищей к отъезду в Россию. Он знал, что многие из них оседают за границей и не спешат из нее уехать, далеко не всегда с охотой меняют жизнь в Женеве на угрожаемую тюрьмой жизнь в подполье и с фальшивым паспортом в России. В отношении меня этот вопрос получил странный оборот. О моем желании уехать в Россию Ленин говорил как о чем-то меня порочащем. Он связывал его с двурушничеством, с каким-то обманом. Потеряв доверие ко мне, он, надо предполагать, думал, что с деньгами и паспортом, полученным от большевиков, я, приехав в Россию, «переметну» во вражеский стан, к меньшевикам. Он упрекал меня в том, что за оказываемое в течение месяцев доверие я отплатил «распространением сплетен о большинстве (??)», но на мое требование сказать, о каких сплетнях идет речь, Ленин отвечал: «Дружили с Мартовым[451], видались с Мартовым – кто поверит, что в этом милом обществе не злословили о большинстве». Поток сыпавшихся неожиданных обвинений в несовершенных проступках так ошеломил, что сначала я утерял способность защищаться, а это было принято Лениным в качестве признания моей вины и лишь разжигало его дальнейшие на меня нападения. Прошло некоторое время, пока, оправившись, я сам перешел к нападению. Было бы лишним распространяться о том, что я говорил, интереснее то, что на мои слова говорил Ленин. Я указал ему, что попал в Женеву без всякого желания побывать в ней, а только потому, что меня послал за границу Центральный комитет в лице Кржижановского и что тот же Комитет должен дать мне и возможность возвратиться в Россию. «Некоторые небольшие произведенные на меня затраты не делают меня собственностью большевистской группы. Я не могу допустить, что группа согласится дать мне средства возвратиться в Россию только в том случае, если я буду, с ее точки зрения, паинькой. Торчать в Женеве бесконечно я не хочу, и хотя до сих пор о том речь никогда не заходила, если бы я убедился, что вы не желаете способствовать моему отъезду в Россию, я обращусь к помощи меньшинства». На это Ленин мне ответил: «То, что вы сейчас сказали, свидетельствует о том, что произведенные на вас затраты с точки зрения большинства себя не оправдали». Я напомнил Ленину, что член большевистской группы Икс (не хочу назвать его имя), получив деньги и паспорт для отъезда в Россию, по пути к ней пропил деньги в лупанарии[452] одного большого города, учинил там в пьяном виде скандал и вместо России снова очутился за границей.

– Как вы отнеслись тогда к этой истории? Вы заявили, я слышал собственными ушами, что, не будучи попом, проповедями с амвона не занимаетесь и на происшествие смотрите сквозь пальцы. При такой морали, или, вернее, полном отсутствии ее какое право вы имеете читать мне моральные сентенции о «позорном», «недостойном» поведении, тем более возмутительные, что они выкрикиваются на основании выдуманных подозрений?

– Вы спрашиваете о моем праве? Речь идет не о праве с точки зрения поповской морали, а праве политическом, классовом, партийном. Я сейчас объясню вам, в чем вопрос. Вы, вероятно, в лупанарии не пойдете и деньги партийные, наверное, не пропьете, к алкоголю, я заметил, у вас пристрастия нет. Но вы можете сделать гораздо худшее. Вы можете снюхиваться с Мартыновым, человеком всегда бывшим и оставшимся закоренелым противником нашей ортодоксальной революционной старой «Искры». Вы можете одобрять реакционную буржуазную теорию какого-то Маха, врага материализма. Вы можете восхищаться якобы исканием истины Булгакова. А это все вместе образует лупанарий в несколько раз худший, чем тот бордель с голыми девками, в который пошёл Икс. Этот лупанарий отравляет, затемняет сознание рабочего класса, и если с этой, единственно правильной для социал-демократа, точки зрения подойти к вам и проступку Икса – выводы будут различные. На вас за подмену марксизма темной теорией нужно показывать пальцем, а на проступок Икса смотреть сквозь пальцы. Икс партийно – стойкий, превосходный, выдержанный революционер; и до съезда, и во время съезда, и после него он засвидетельствовал себя твердым искровцем, а это – знамя, что бы там ни болтали Аксельроды. Если Икс пошел в лупанарий, значит, нужда была, и нужно полностью потерять чувство комичности, чтобы по поводу этой физиологии держать поповские проповеди. К тому же, вытаскивая историю с Иксом, вы мало оригинальны. Снюхивание с Мартовым уже отразилось на вас, вы идете путем, уже проторенным Мартовым, Засулич, Потресовым, которые года два назад ударились в большую истерику по поводу некоторых фактов из личной жизни товарища Б. Я им тогда заявил: Б. – высокополезный, преданный революции и партии человек, на все остальное мне наплевать[453].

– Из ваших слов вытекает, что ни одна гадость не должна быть порицаема, если ее учиняет полезный партии человек. Так легко можно дойти до «все позволено» Раскольникова.

– Какого Раскольникова?

– Достоевского, из «Преступления и наказания».

Ленин остановился и, засунув большие пальцы за отворот жилетки, посмотрел на меня с нескрываемым презрением:

– Все позволено! Вот мы и приехали к сентиментам и словечкам хлюпкого интеллигента, желающего топить партийные и революционные вопросы в морализирующей блевотине. Да о каком Раскольникове вы говорите? О том, который прихлопнул старую стерву-ростовщицу, или о том, который потом на базаре в покаянном кликушестве лбом все